Игра в бесконечность

      Томас словно очутился в ином мире — главное, что более не в Лондоне. И желательно не в графстве и в не Англии вообще… Быть может, в иных городах, таких далеких, что предстают просто сказочными. И люди, что живут там, тоже такие же сказочные.       Юноша не видел, куда его вели — лишь чувствовал тёплую руку, очень сильную, что сжимала его руку. Его ладони были ледяными, но постепенно он чувствовал, как и они теплеют. И весь ужас постепенно отступал. Томас мог только смотреть себе под ноги и иногда, поднимая глаза, смотреть на спину Элиджио.       Он даже мог закрыть глаза и молча идти за ним. Пусть ведёт его куда угодно — или весь ужас Томас пережил, или он не ощущал никакой опасности от иноземца. Казалось, они шли целую вечность и очнулся юноша тогда, когда Элиджио повел его по лестнице на самый верх и втолкнул в комнату.       Томас окунулся в теплоту и полумрак комнаты.       В его доме было холодно, до дрожи, до самых костей — особенно после подвала юноша никак не мог отогреться. И этот холод всегда его преследовал, Томас даже привык. А теперь его окутало тепло, по всему телу пробежали приятные мурашки, и он расслабился. Позади раздались тихий скрип двери и стук защелки.       — Не стойте, проходите. Нет нужды стесняться, — звонкий голос стал мягким и обволакивающим.       В полумраке комнаты юноша видел, как нечеткий силуэт в темной одежде проскользнул перед ним и растворился — слышно было лишь, как шуршит одежда. А затем по одной начали зажигаться свечи. Казалось, Элиджио двигается как ветер — так быстро загорались свечи.       На мгновение Томас задумался и ужаснулся — сколько денег бродячий торговец книгами потратил на все эти свечи! Однако иноземец появился перед ним столь же неожиданно и быстро, как ходил по комнате, с бокалом в руках. А свободной рукой он настойчиво сжал запястье юноши.       — Вот, я же вас этим сюда заманил.       Будто околдованный, Томас забрал бокал и вновь изумился от того, откуда такое у Элиджио. Его усадили в мягкое кресло у стола. В комнате теперь было намного светлее и юноша смог рассмотреть убранство. Тут было уютней и даже больше обжито, чем в комнате Томаса, где он жил всю жизнь. Быть может, все из-за свечей? Но, помнится, когда юноша подвозил Элиджио, при нём была лишь ветхая сума, в которой, по его словам, была драгоценная книга. А в комнате лежало много свитков и… книги.       И правда книжник?       — Пейте, чего замерли! — воскликнул Элиджио и улыбнулся. Он сидел рядом напротив и уже успел распустить волосы, а лента была обернута на запястье. Иноземец пил вино и не сводил с Томаса своих разных, горящий глаз. — Вам надо расслабиться, иначе того гляди и что-то внутри вас порвется невозвратно.       Томас никогда не пил прежде — отец называл это грехом, говорил, что алкоголь путает сознание и подталкивает в лапы демонов. Долгое время юноша соглашался с ним, когда видел временами пьяных односельчан. Однако теперь Томас совершенно забыл обо всём на свете и залпом выпил вино. И почти сразу закашлял — горло обожгло, а вкус был чрезвычайно непривычный. Но Томасу почему-то понравилось.       — Ох, а вы совершенно не умеете пить. И никогда этого не делали.       — Как вы догадались? — изумленно прошептал юноша и обнаружил, что ему странно трудно говорить.       — Это было легко! Вы выглядите как человек очень простой и всего боящийся, в ваших глазах — страх и затравленность, вы не знаете, что и как делать, вы смотрите будто в пустоту и пытаетесь что-то найти. Особенно в моем правом глазе, — Элиджио усмехнулся и указал на свой карий глаз. У Томаса дыхание перехватило, он не знал, что сказать — они знакомы всего ничего, неужели он и правда так выглядит? И тут иноземец рассмеялся и сделал глоток. — Просто вот так вино никто не пьет.       Элиджио поднялся и принес кувшин с вином, с тихом всплеском налил в бокал Томаса. А затем взял бокал юноши и подтолкнул к его губам.       — Пить надо медленно, вдыхая ароматы и улавливая каждый вкус, что раскрывается во рту. Давайте-ка, я вас научу. Надо уметь пить, синьор Томас.       Элиджио казался ангелом — но теперь, если бы отец увидел, то назвал бы иноземца искусителем и демоном. Однако юноша хотел быть искушенным. Пробуя во второй раз, он не ощутил огня. Лишь целую бурю вкусов: от сладости самого вина до остроты и горечи некоторых припав. Подобного ему ещё не доводилось чувствовать, и более того — Томас ощутил, что буря произошла не только лишь во рту.       — Ну разве не прекрасно, синьор? — вновь рассмеялся Элиджио и его улыбчивое лицо возникло перед юношей. Он тоже выпил, но не сводил взгляд с него.       — Не зовите меня синьор. Томас, просто Томас.       — Тогда и со мной так формально говорить не стоит, Томас. Просто Элиджио.       Новый вкус и новые ощущения дурманили и расслабляли. Такого с юношей не было давно — быть может, никогда. Или?..       Томас посмотрел на Элиджио, вспоминая, как тот указывал на свой карий глаз и улыбался. И ощутил укол вины — и даже непонятно, перед кем ему было стыдно. Он знал, кого видел, смотря в темный глаз и теперь понимал, что об этом догадывается и Элиджио.       — Вновь смотришь на кого-то другого, — вкрадчиво проговорил книжник.       Томас вздрогнул, покраснел и опустил взгляд. Но тот лишь вновь рассмеялся и легонько толкнул юношу ногой.       — Не переживай из-за этого. Я постоянно вижу призраков перед собой, но умею их игнорировать, а ты — нет.       — Ты видишь призраков? — едва не задохнулся Томас.       В детстве его ими пугали. Недалеко от их деревни было кладбище, на которое им не дозволяли приходить, но мальчонка пробирался, когда было желание — всё же ему больше по душе был лес. Но после таких походов он всего боялся и трясся. Просыпался ночью от кошмаров, не вылезал из постели, пока лучи солнца не коснутся земли, даже если хотел пить воды или в туалет. Он боялся призраков тех, чей сон нарушал своими походами на кладбище. А повзрослев, он, кажется, почти ждал одного-единственного призрака, но не являлся он ему.       — Да. Но не в прямом смысле, я не вижу мерцающие белые тени мертвых, которые мне пытаются что-то рассказать. Понимаешь, о чём я?       Томас кивнул, хотя на самом деле так и не понял, о каких призраках идёт речь. Вместо этого он допил вино и смог удобно расположиться на кресле — его начало клонить в сон. В комнате было очень тепло, кресло было удобней кровати дома. Томас и думать забыл о том, что он сюда приехал с отцом и не так давно едва не умирал от страха, находя в каждом человеке погибшую Мэри.       Однако стоило на миг вспомнить о ней, как весь ужас пробился сквозь пелену расслабленности и Томас отчаянно сжал свой кубок — там было пусто. Элиджио словно ощутил его настроение и вновь налил вина, но лишь немного.       — Топить что бы то ни было в вине — неправильно. Я тебя сюда привел, дабы ты расслабился, а не убегал. Может, я тебе всё же расскажу что-то? Соври, что ты ради этого сюда пришел.       Элиджио тут же вскочил со своего кресла и потянул за руку Томаса — юноша лишь успел поставить на пол кубок. Он увлёк его за собой, к сложенным у кровати книгам. Они были большими и на вид очень дорогими, Томасу страшно было к ним прикоснуться, но Элиджио делал это без единого страха. Но открывать он их не стал, а лишь переложил и накрыл простыней.       — В Лондоне жил синьор Ульям Кекстон, создал прекрасные инкунабулы, — Элиджио замолчал, будто ждал ответа, и Томас покачал головой.       — Я не знаю этого человека.       От громкого и искреннего смеха юноша и сам едва не заулыбался. Элиджио покачал головой и начал рыться в своих свитках.       — А ты и не найдешь того, кто с ним знаком. Или, быть может, тут есть обладатель философского камня? Он ведь умер лет двести назад.       — Ох, я не знал.       — Не порок — не знать, — покачал головой Элиджио, мягко улыбаясь. Наконец-то он развязал тесемку на одном из свитков и протянул Томасу. — Порок — не желать ничего знать. Вот, это я сам писал.       Юноша взял свиток и, развернув его, замер. Он был весь испещрен красивыми, ровными, округлыми буквами — заглавные были большими, разных цветов, а внизу и сбоку чья-то искусная рука нарисовала картинки. Фигуры людей, красивых и статных — идеальных. Будто завороженный, Томас провел пальцем по мягкому свитку и замер, когда палец приблизился к фигуре мужчины. Юноша нервно сглотнул и поднял взгляд на первую строчку.       — Я… не понимаю, что тут написано, — смущенно проговорил он. Дома не считали нужным тратить время и деньги на обучение младшего сына — он совсем немного мог читать, однако неплохо считал, всё же это, по мнению отца, было важнее. Томас посмотрел на Элиджио и заметил, что тот внимательно на него смотрит — в его глазах отражался и причудливо играл свет от свечей. Особенно в том, что казался желтым. А едва книжник прищурился и едва заметно улыбнулся, Томас вернулся к тексту. — Это твой язык?       — Латынь, — мягко посмеявшись, ответил Элиджио и любовно погладил свой свиток. На мгновение он замер, — на губах его появилась едва заметная странная улыбка, но она быстро испарилась, — а затем указал на кресло. — Прочесть тебе? Я тут писал о мифах — тех, которые смог узнать, собрать и записать. Но я планирую ещё написать.       Томас кивнул. И он словно исчез из этой комнаты, из Лондона и мира вообще. Вместо этого он оказался в ином, более приятном и прекрасном.       Голос Элиджио был тихим и успокаивающим, слог его был красив, а слова проникали в голову и выстраивали совершенно прекрасные картины. От свечей исходило тепло, почти жар, и Томас немного развязал завязки на рубашке — в голове же этот жар был теплым солнцем. Солнцем, что светило под самыми небесами, где восседали языческие боги и решали свои вопросы. Или солнце, всегда яркое и теплое, на земле, где боги общаются с людьми, где люди проживают свои жизни… Где они не боятся.       Очнулся Томас, когда Элиджио замолчал — казалось, на одно мгновение, и юноша сразу открыл глаза. Но книжник уже убрал свиток и внимательно смотрел на него, неспешно заплетая волосы в косу.       — Так скучно?       — Так прекрасно! — выдохнул Томас — и даже смутился от того, сколько облегчения и восторженности прозвучало в его голосе. Элиджио посмеялся, завязал волосы той самой лентой и отбросил их назад. — Это было замечательно! Никогда не слышал подобного.       — И ведь поговорить можно, оценить героев?       — Да! — в юноше словно что-то загорелось. Он вспомнил, как когда-то давно и совсем недолго ему рассказывали истории и он мог поговорить о них. Мог… Но дверца в эти воспоминания захлопнулась — Томас не мог позволить себе вспоминать. — По правде говоря, я практически ничего, кроме молитвенника и библейских рассказов, и не слышал…       — Ах, да, тоже весьма интересно! Их иносказания и метафоры прекрасны!       — Иносказания?.. — медленно, не совсем понимая, что только что услышал, повторил Томас.       Он смотрел на задумчивое, но в то же время серьёзное лицо Элиджио — он не ошибся и не шутил, когда сказал такое! Будь здесь его отец, то обругал бы иноземца за его слова, с жаром бы рассказал, что его ждет.       Томас подскочил — отец! Отец его ждет!       — Останешься поужинать?       — Неужто пора ужина? — ужаснулся юноша. — Мне надо бежать, мой батюшка меня обыскался!       — Очень жаль, — протянул Элиджио и поднялся со своего кресла. Он и правда выглядел несколько раздосадованным, но на лице его была всё та же мягкая и привлекательная улыбка. — Тогда я тебя проведу.       Книжник открыл дверь, и, выйдя из комнаты, Томас ощутил тоску — захотелось вернуться обратно. Однако… Элиджио закрывал дверь, юноша смотрел на него и ощущал двойственное чувство. Рядом с ним хотелось находиться, и вместе с тем, после тех слов, он казался пугающим и странным. Но бежать от него не хотелось. Оказалось, иноземец жил в чьем-то доме, но, пока они спускались вниз и выходили на улицу, никто не показался — не звучало ни голосов, ни движения.       — Жду тебя ещё, Томас. Приходи, — сказал Элиджио и вдруг приблизился к нему — так близко, что юноша мог ощутить его дыхание. — Надеюсь, я помог тебе хоть немного перестать видеть призраков. Особенно во мне.       Карий и желтый глаза… Куда же ему смотреть? Книжник отступил, помахал рукой и вернулся в дом. Томас сделал глубокий вдох — только после этого ему удалось сдвинуться с места. Но, прежде чем убежать, юноша придирчиво осмотрел улицу, стараясь всё запомнить.       Отец, кажется, был зол. Юноша смутно помнил тот день — разве что ярким проблеском был Элиджио, его комната, рассказы и глаза. Томас, всякий раз закрывая глаза, вспомнил их. Каждое слово книжника он помнил: все до единого. Но более ничего. Кто знает, как он вообще смог разыскать отца — или как он разыскал его. Но юноша не остался в Лондоне и ночью уже был в своей постели. Когда он ехал, повозка тряслась, а отец ругался. Но впервые в жизни Томас не помнил ни одного словечка, ни одного оскорбления. Всё будто в тумане.       Утром у него болела голова, но эта была не жуткая боль. И хотелось спать. Но пришлось подниматься и помогать отцу с работой.       Тогда он дал ему сильную пощечину и наказал больше не сбегать.       — Я не буду искать тебя впредь по всему Лондону! Где тебя носило вообще?       — Я разговаривал, — уклончиво ответил юноша, не желая говорить больше ничего. Благо, отец и не стал узнавать, с кем и о чем.       Вечером, весьма скудно поужинав, юноша вернулся к себе в комнату. Но сон к нему не шел — его тревожили мысли, которые никак не покидали голову с того самого времени, что он расстался с Элиджио. Томас долго смотрел в окно, иногда задерживая взгляд на очень редких прохожих. Правда, ни одного из них он не узнавал.       Наконец юноша решительно поднялся с кровати и выбрался из своей комнаты. На кухне мать и Барбара продолжали убираться, а хмурый отец сидел за столом. Но, когда показался Томас, он встрепенулся и недовольно прохрипел:       — Ты куда собрался на ночь глядя?       — Пройдусь немного. Я скоро вернусь.       — Ты уже нагулялся. Так нагулялся, что я по всему Лондону тебя искал!       — Я ненадолго и скоро вернусь.       Кажется, старик собирался вновь накинуться на юношу не то с кулаками, не то с обидами, но его взгляд обратился к смущенной Барбаре. А после он кивнул и вновь погрузился в свои темные думы.       Томас всегда стремился уйти из деревни подальше, однако ноги сами принесли его к церквушке. Внутри никого не было — это было так странно, тишина и пустота немного пугали. Он присел на самую дальнюю лавку и прислонился головой к прохладной стене. Томас вспоминал свои дни в этой церкви и дома, где ему каждый день говорили, что есть истина, праведность и правда. Ему казалось, что он наблюдал за этим — как говорит отец, священник, как внимательны братья, сестры и мать. Их глаза были широко открыты, они слушали каждое слово. И Томас повторял — вплоть до широко распахнутых очей. Но сквозь эти проповеди прорывался легкий голос Элиджио, что говорил об иносказаниях. Скажи он подобное в детстве, быть может, оказался бы изгоем раньше.       Хотя… почему бы он это сказал?       Вдруг рядом кто-то присел, и Томас сразу повернулся, едва испуганно не вжавшись в стену. Но это была всего лишь Барбара. Она нервно теребила свою юбку и искоса смотрела на юношу.       — Тебе следовало бы остаться дома, зачем гулять ночью, — сказал Томас, внутренне желая, как бы девушка вернулась обратно.       — Я ведь с тобой, ничего не случится, — улыбнулась она и вдруг сказала: — Батюшка тебя любит. Очень.       Томас едва в голос не рассмеялся — как в жизни не смеялся! Рука сама потянулась к синяку на лице, и Барбара это сразу заметила. Она взяла его за руку — ее ладонь была теплой, но юноша очень хотел избавиться от ее хватки.       — Просто… батюшка чересчур волнуется. И не умеет это выражать. Ты на него похож.       Тут-то Томас посмотрел на неё прямо. Большего вздора он в жизни не слышал. Ему даже стало противно — так, что хотелось скривиться, оттолкнуть и заставить взять слова обратно и в жизни не произносить. Но Барбара словно ничего не чувствовала и продолжала смотреть на него честными большими глазами, веря в каждое слово, что говорит — веря, что может убедить Томаса.       Но юноша лишь отвернулся и всё же осторожно, но высвободил свою руку и вновь прижался к стене головой. Барбара опустила голову и долго так сидела, пока Томас не заметил, что она сложила руки и что-то шепчет.       — Недавно меня научили новой молитве, — наконец-то сказала она.       — И о чём она?       — Наверняка о благе и спасении!       Девушка начала её повторять, но Томас ни слова не мог понять.       — Хотел бы я знать этот язык и уметь читать, — тихо проговорил он.       — А зачем? — изумилась Барбара. — Разве нам не расскажут, всё, что нужно? Расскажут.       И вновь вернулась к молитве. Юноша внимательно смотрел на неё.       Быть может, в этом и проблема?..