Amor tussisque non celantur

Запах кофейных зёрен въедается под кожу, оседая лёгким дымком на дне желудка. Кофемолка уютно бурчала, и, если постараться, то можно расслышать в этом звуке какие-то слова и, возможно, даже песни. И Гоголь слышал. Он слышал в этом треске: "Я вижу любое твоё действие, я слышу любой твой шаг". В последнее время любая мысль ускользала от него и переходила в чьи-то отвратительные костлявые руки, пахнущие только гниением. Обладатель этих рук гадко смеялся, перетягивая все его мысли себе в голову, дёргая за ниточки, заставляя Николая плясать под свою дудку. В последнее время лекарство не помогало, поэтому он всё чаще приходил домой с работы и расцарапывал руки ногтями, крича у себя в душевой, отчего соседи били в батарею. Но ему было всё равно, он кричал и дальше. Пока его горло не начинало болеть, от рук не оставалось ничего, кроме ран и водопада крови, а сам он не падал на кафельный пол, закрывая глаза и засыпая, а потом утром в панике оттирая кровь с плитки, матерясь сквозь зубы. Сейчас он смотрел в карие глаза напротив, отливающие рубиновым, и пытался вникнуть в то, что ему говорили. На лице клиента отобразилось недоумение, и тот легко дотронулся длинными холодными пальцами до плеча блондина. - С Вами всё хорошо? – и странная ухмылка показалась на его лице. Николай пару раз моргнул и тут же попытался натянуть улыбчивую маску на лицо, что у него отлично получилось. Клиент расслабленно выдохнул и продолжил внимательно рассматривать голубые глаза. - Да, простите за неудобство, - Николай продолжил улыбаться и посмотрел на кассу, пытаясь увернуться от пронизывающего до глубины прогнившей черепной коробки взгляда. Ему было неловко, казалось, что этот парень видит, как под чутким напором костлявых рук варится в его голове каша, пытаясь выдавать слова наружу. – Что желаете? - Чай. Зелёный чай, - и клиент вновь улыбается нахально, лишь приподняв уголки губ. - Чай? – бариста видит в рубиновых глазах отчётливое: "Да, и что?" поэтому он тут же моргает и улыбается снова. – Конечно, зелёный чай. Может добавить мяты или пряностей? - Что-то вроде белого глинтвейна, только на зелёном чае? – клиент странно усмехнулся и потянулся за кошельком. – А давай белый глинтвейн, только на зелёном чае. Гоголь не понимал, когда они успели перейти на «ты», но костлявые когти впились в его черепную коробку, а контролирующий его громко засмеялся. В каждом вдохе собеседника он слышал оглушающий шёпот: "Ты должен умереть, тебе не нужно ни на чём зацикливаться, просто умри". Блондин панически часто задышал, закрывая рукой рот, отходя назад на три шага. Из служебного помещения выглянул длинноволосый крашеный парень и бодро улыбнулся. - Николай, слушай, тут зёрна привезли, кто… - второй работник увидел, как бариста, трясясь, пытался нашарить рукой опору, а клиент смотрел своими заинтересованными рубиновыми глазами. Парень подорвался и крепко схватил коллегу за плечи, заводя того в коморку и сведя хмуро брови. – Технический перерыв пятнадцать минут! На старом прохудившемся диване в комнате для персонала Гоголь сидел, поджав под себя ноги, и пытался расцарапать руки сквозь бинты. Крашеный парень подошёл ближе и крепко взял того за руки, разведя их в сторону. - Эй, Николай, ответь мне, Николай, это я, Сигма, твой друг…

Умри, сдохни, нечистивая тварь. Никого не слушай, просто сдохни.

- Николай, не слушай, это неправда!..

Они все врут. Постоянно врут. ТЫ нужен только МНЕ. МНЕ.

- Даже не смей поддаваться, я уже вколол феназепам, скоро ты будешь в норме…

Тебе не спастись, у тебя есть только Я. Ты всё равно умрёшь. И я буду оплакивать тебя. Никто, кроме меня. НЕТ.

Гоголь глубоко вдохнул, сдавлено простонал и обмяк, из глаз потекли беззвучные слёзы. Его коллега глубоко вздохнул и отбросил в сторону шприц, кладя голову на колени друга, и, загнанно дыша, начал менять бинты. - Он убьёт меня, - блондин перевёл взгляд в потолок и выдохнул, вытирая слёзы руками. – Но я смирился. - Это случается всё чаще и чаще, Николай. Это не есть хорошо. Тебе нужно откорректировать терапию, - Сигма обеспокоенно помог другу встать и поправил тому фартук. - Нет, не нужно, - парень солнечно улыбнулся и откатал вниз рукава кофты, чтобы не было видно раны от укола и бинтов. – Я уже со всем смирился. Он прав, я должен умереть. И не лучше ли не оттягивать этот момент? Под крики друга о том, что нельзя это так оставлять, и они найдут способ справиться вместе, бариста вышел в зал, смотря в заинтересованные рубиновые глаза. Сердце подскочило к гландам и забилось часто, бешено, перебивая все мысли, которые на недолгое время стали снова принадлежать парню. Клиент непонятливо смотрел, продолжая ухмыляться, а Гоголь старался легко улыбаться, но уголки губ дрожат, а в глазах всё ещё стоит невыплаканная влага. Парень перегнулся через барную стойку, а бариста поспешил побыстрее отвернуться и начинать заваривать чай, капая слезами прямо на стол. - Сейчас я сделаю Вам белый глинтвейн на чае, простите за неудобства, - парень начал нарезать лимон, а глаза застилали прозрачные солёные капли. - С тобой не всё хорошо, ты мне соврал. Гоголь оборачивается и старательно утирает слёзы, не замечая, что выставляет на обозрение перебинтованные руки. Его плечи безумно дрожат, и он рад, что рядом никого нет, кроме этого странного чудака. - Врать нехорошо. Его улыбка заставила существо, контролирующее сознание блондина, испуганно задрожать и отнять свои когтистые пальцы, пахнущие гнилью, от каши в голове парня, называемой мозгом. Он уже и не помнил, когда ЭТО последний раз боялось кого-то и отпускало его измученное сознание.

-*-

Если честно, Гоголь уже не знал, куда деться от этого настырного клиента. Существо безумно металось внутри его гнилой черепной коробки, но трогать мозг боялось. Как только хотело схватить, вспоминало рубиновый взгляд и нахальную улыбочку и отступало, шипя и скалясь, но свои острые пальцы далеко не убирало. Блондин не понимал этого, но всё же был немного рад. Он мог немного расслабиться. Так вот о клиенте. Его зовут Фёдор Достоевский, он переехал на постоянное место жительство из России, учится на юриста, но постоянно прогуливает. А ещё он любит зелёный чай и ненавидит запах молока, поэтому кривит нос, когда Николай варит капучино или латте. Иногда он занимался в кофейне написанием рефератов, и тогда бариста подходил к нему со спины и раздражённо завязывал длинные волосы в хвост, приговаривая: "Они же тебе самому мешаются, почему бы не купить себе резинку?" Позже этот нерадивый студент всё же признался, что ему лень купить резинку, да и волосы лень стричь. Гоголь на это только вздохнул, передёрнул плечом и вернулся за стойку, ожидая клиентов. Достоевский пытался выведать что-то у парня, но тот молчал не хуже любого шпиона или партизана. Он знал только имя. И знал, что этот парень не пошёл учиться в институт, а пошёл сразу работать. Даже возраста его не знал, хотя не дал бы ему больше шестнадцати. Но понимал, что тот, скорее всего, совершеннолетний. Тугая коса блондина аккуратно спадала либо между угловатых торчащих сквозь кофту лопаток, либо на правое плечо. Иногда зрачки в голубых глазах полностью сжирали радужку, и тогда этому парню требовалась помощь. Он начинал панически дышать и пытаться привести себя в порядок. Но стоило брюнету только подойти, как сразу же он приходил в норму, исступлённо глядя ему куда-то в щёку. Он постоянно бурчал, как можно каждый день тратить почти триста йен* на чай в какой-то кофейне, если можно и дома попить. Тогда Фёдор улыбнулся и мягко сказал: - Потому что у тебя самый вкусный чай. Тогда он впервые увидел, чтобы этот улыбчивый парень краснел. Брюнет ухмыльнулся по обыкновению нахально и сказал о милых ушах. В тот день его выгнали из кофейни с криками, что тот может больше не приходить. Но на следующий день всё же вошёл под пристальным и злым взглядом голубых глаз. Был у него ещё и друг, по совместительству коллега. Насколько Достоевский понял, его зовут Сигма, и он администратор. Он заботился о блондине как о собственном сыне или брате. Поэтому он не особо переживал по этому поводу, но, всё же, Фёдору хотелось самому заботиться о нём. Он не понимал природу этого чувства, но очень хотел докопаться до сути, всё же не зря он учится на юридическом. Поэтому он и пытался подобраться к Гоголю поближе, но тот его от себя отваживал так, что можно было дать грамоту. - Слушай, не хочешь посмотреть со мной какую-нибудь глупую комедию? - брюнет опёрся локтями на стойку и улыбнулся, хитро сощурив глаза. Блондин на такое предложение приподнял бровь, задумался, а потом фыркнул и улыбнулся. - Почему сразу глупую? - бариста неловко закусил губу, натирая специальной салфеткой кружки. Он смотрел куда-то в барную стойку и думал о том, что же этот помешанный к нему привязался. - И вообще, я не особо комедии люблю. Я больше по детективам. - Хорошо, значит детективы, - Фёдор широко улыбается, продолжая рассматривать руки с бинтами, проглядывающими из-под рукавов кофты. - Соглашайся, побудь раскованнее. Николай насупился и, поведя плечом, всё-таки кивнул, уходя в служебное помещение под пристальным рубиновым взглядом.

-*-

- Проходи, не стесняйся. Гоголю казалось, что он попал в другое измерение. Квартира была большая и светлая, практически все столы были завалены книгами по юриспруденции. На некоторых стенах висели фотографии в рамках, на которых были изображены различные здания в европейском стиле. Он коснулся кончиками худых пальцев простой чёрной рамки и обернулся к парню, стоящему в дверном проёме с какой-то блуждающе-задумчивой улыбкой. - А где это здание? - Николай неловко одёрнул руку, вытерев её об штанину, и потупил взгляд в пол. - В Санкт-Петербурге, я оттуда переехал, - брюнет провёл пальцем по углу рамки и посмотрел на отчего-то алеющие уши. - Я там давно был с родителями, - блондин медленным шагом направился вдоль стен с фотографиями. Достоевский весь обратился в слух, отчего даже плечи напряглись. - Мои родители были из России, пару раз даже я там был, хотя сам родился здесь. И они замолчали на несколько мгновений, разглядывая здание на изображении. Достоевский задержал дыхание, пытаясь не прерывать такой момент. Что-то подсказывало ему, что после тишины последует ещё немного рассказов о себе, но блондин больше не выдал ни слова, лишь вымученно улыбнувшись. Брюнет не стал давить, жестом приглашая пройти внутрь.

Ты думаешь, что твоя откровенность что-то поменяет? Ты думаешь, что что-то в этой жизни имеет значение? Только ты и я Только я и ты Больше никто Я сожру тебя

Гоголь осел на пол, пытаясь разодрать ногтями голову и истошно закричал, забившись в крупной дрожи. Костлявые руки перестали бояться рубиновых глаз, в нос, казалось, забился самый отвратительный запах в жизни. Перед глазами была только гаденькая широкая улыбка с зелёными разлагающимися зубами. Это существо открыло свою отвратительную пасть и сказало:

Я никого не боюсь. Я забираю тебя. Это твоя конечная.

- Гниль, всё в гнили, я не хочу... - блондин снова попытался расцарапать свои руки сквозь бинты. Достоевский обернулся на все эти звуки и стоял полностью оглушённый. Ему казалось, что он видит человека, загнанного в угол. Он видел бинты с багряными пятнами, он видел безумный зрачок, слышал этот страшный крик и безумно боялся сейчас. Он вцепился в худые руки и развёл их в стороны, пытаясь дозваться до парня, но выходило плохо. В его голове хаотически проносились тысячи мыслей, но одна всё же пару раз промчалась и остановилась. У него есть друг, который учится на психиатра. Удерживая два хрупких запястья в одной руке, он выудил телефон и быстро нашёл номер одного нахального шатена. После трёх гудков и сбивчивого объяснения ситуации, тот услышал в ответ знакомые маты на заднем плане, грохот и короткое: "Уже лечу". Парень перед ним беспомощно выл и пытался разодрать всё, что было в досягаемости тонких пальцев с острыми как бритва ногтями. Внезапно он всхлипнул и заскулил, обмякнув в руках Фёдора, продолжая напоминать маленького побитого щенка. - Я проиграл. Я умер, - паренёк поднял свои голубые глаза, на дне зрачков которых не было ничего, кроме пустоты и одиночества. Брюнет продолжал смотреть прямо в эти очи, пытаясь уловить возвращение сознания, но ничего не намечалось. - Я проиграл. Я умер. Я проиграл. Я умер. Я прои... Студент понял, что, кажется, в этот раз ситуация хуже, а он всё ещё не знает, что вызывает это в нём. Он крепко схватил блондина за плечи и пару раз встряхнул, отчего голова второго практически безжизненно мотнулась и осталась склонной влево. Казалось, что всё сердце Достоевского было сожрано паникой, имеющей непонятную природу. Он не знал, что со всем этим делать, и ему приходилось только ждать помощи друга. - Ты жив, и ты не проиграл, услышь меня, - он продолжал трясти растерянно шепчущее одно и то же тело, наблюдая за мотающейся головой, и испуганно сжимал хрупкие угловатые плечи. - Ебучий психиатришка, тебя только за смертью посылать. - Это ты обо мне что ли? Брюнет обернулся и увидел в проходе долговязого шатена, скрестившего руки на груди. Сначала в глазах было озорство, но после более подробного осматривания ситуации, черты лица стали более грубыми. Это означало, что этот парень серьёзен. Его зовут Осаму Дазай, и он будущий психиатр. Странный парень, который редко бывает серьёзен, но когда того требует ситуация, он всегда сохраняет лицо. Парень быстро подсел и просветил небольшим фонариком зрачки. - Что с ним? - шатен раскрыл свою сумку, принявшись в ней копаться. Он злобно перевёл взгляд на друга после осторожно брошенного: "Не знаю". - И что ты планировал делать? Что ты вообще о нём знаешь? Достоевского будто оглушило. Он смотрел, как его друг вводит какой-то препарат, хватая за чётко очерченные линии скул и приговаривая что-то успокаивающее. Студент смотрел на то, как в голубые глаза постепенно возвращалось сознание. Гоголю казалось, что внезапно отступила тьма. Перед его глазами вместо уродливой пасти смерти, пахнущей гниением, сначала предстали глаза цвета коньяка, а потом уже и рубиновые. Он пару раз сморгнул, слыша гадкий шёпот внутри черепной коробки и пытаясь вытряхнуть его, проводя руками по голове. Губы парня перед ним шевелились и блондин попытался собрать содержимое гнилой черепной коробки в кучу. Постепенно шевеления губ стали складываться в звуки, а звуки в слова. - Так, ладно, повторю ещё раз, - шатен хихикнул и приободряюще похлопал по плечу. - Меня зовут Осаму Дазай, я только что ввёл тебе феназепам, надеюсь, у тебя нет аллергии. Мне нужно знать твоё заболевание, чтобы направить тебя к подходящему врачу. Давай, скажи что-нибудь. - Я не умер? - Николай огляделся и посмотрел в перепуганное лицо брюнета и попытался улыбнуться, но смог только расплакаться. - Фёдор, я жив? - Жив, я же тебе говорил, ты жив, - он крепко обнял Гоголя, начав раскачивать плачущего парня из стороны в сторону. Он приговаривал что-то странное и нелепое, на что шатен только усмехался, отводя взгляд. - Давай ты ответишь на вопросы Осаму, ладно? Достоевский аккуратно отнял блондинистую макушку от своей груди и принялся вытирать большими ладонями горячие слёзы. Он улыбнулся слегка ободряюще, продолжая убирать редкие капли с острых скул. Бариста несколько раз глубоко вдохнул и постарался отстраниться, но ему не позволили, поэтому перед брюнетом предстало замечательное зрелище в виде покрасневших ушей. Парень вздохнул и только насупился, пытаясь собрать исчезнувшие вместе с существом мысли. - Нет, у меня нет аллергии, это один из выписанных мне препаратов, - Дазай приобряюще улыбнулся, что-то записывая в блокнот, а студент аккуратно огладил пальцами линию челюсти, прошептав: "Не бойся, говори". - У меня пара... параноидная шизофрения. Фёдор остался невозмутимым, хотя в его душе несколько раз взбрыкнуло сердце. Внутри черепной коробки Николая послышался свирепый гогот существа. И только Осаму сосредоточенно что-то выискивал в ежедневнике. - Держи, - он вырвал лист с номером телефона и именем. - Его зовут Мори Огай и он занимается расстройствами шизофренического спектра. Он тебе поможет, не бойся. А сейчас я побегу, иначе моя милая жёнушка будет меня бить. - Если Чуя узнает, что ты называешь его "милой жёнушкой", то он оторвёт тебе всё, что у тебя торчит дальше носа, - обладатель рубинового взгляда обратил внимание на блондина, что пытался выпутаться из рук и подняться. - Не, а ты сегодня остаёшься здесь, я свяжусь с твоим администратором, иди отдыхай. Пока друзья разговаривали в прихожей, ругаясь друг на друга громким шёпотом, Гоголь сидел в гостиной на диване с дневником в руках,делая новую запись. Он не помнил, какой из врачей сказал ему так делать, не помнил, как давно он это делал, но это уже была гадкая привычка. Выливать гниль из черепной коробки на чистую бумагу, освобождая немного места для чего-то нового.

"28.09.

В моей голове каша. Мозги разлагаются и перестают принадлежать мне.Я курю по несколько сигарет за раз, и это даёт некоторое облегчение. Я не знаю, какие силы меня удерживают от того, чтобы я шагнул с крыши. Во мне ужасно много агрессии. Это настоящее Я, но я загоняю его в самые дальние части моего нутра, натягивая на себя добродушие. Я улыбаюсь, я смеюсь. Когда я последний раз смеялся? Не подавляя при этом своё настоящее Я? Я всего лишь клоун в этом цирке под названием "жизнь".Я всех веселю, и сам "смеюсь", но во мне ужасно много агрессии. Я не хочу её сдерживать, но женщина, которая меня родила, всё детство давала мне установку, что это не часть меня, поэтому я всё ещё её отрицаю. Мне нравится делать себе больно. Я не люблю кровь, но когда она течёт из раны, которую я сделал сам, мой мозг на полчаса пульсирует всей своей кашей, контролируя боль, и мои мысли снова становятся МОИМИ. Я хочу, чтобы они были МОИМИ. Поэтому делаю это раз за разом. Снова делаю себе больно. Спасите"