Amor tussisque non celantur

Пустота. Или нет? Казалось, что всё выкачали. Он смотрел в пустоту пустым взглядом. Люди ходили вокруг него, но все их слова пролетали мимо. В душе легче, но в голове пусто. Это было так странно, но Мори говорил, что всё нормально, что первое время так будет, что ничего страшного нет. Но ему было страшно. Ему было ужасно. Дышалось легче, но воздух будто со свистом пролетал мимо лёгких, не напитывая так необходимым кислородом кровь. Лекарств почти не было. Транквилизаторы, когда первое время случались истерики, сейчас же только иногда антипсихотические при редких приступах галлюцинаций. Он не понимал, почему стало лучше. Спокойная обстановка? Внезапный товарищ из соседней палаты, болезненно худой и почти ничего не евший? Мори, который приходил каждый день и разговаривал подолгу, распутывал комканные воспоминания из детства и облегчал муки, давал отпустить чувство вины и жить легче? Наверное, всё вместе. Стук в дверь палаты. Гоголь тихо говорит: "Войдите". В щель просовывается бледное и болезненно худое лицо с большими глазами цвета жжёной умбры и тонкими потрескавшимися губами с неуверенно поднятыми уголками губ. Гоголь аккуратно улыбается, двигаясь на койке, позволяя новому другу присесть и положить рядом с ним колоду карт. - Поиграем немного, Никораи? - сосед начинает перемешивать карты своими тонкими костлявыми пальцами. - Конечно, Акутагава-кун, - Гоголь улыбается, заправляя за ухо прядь светлых волос. Тихо и спокойно. Собеседник редко разговорчив, только когда достаточно расслаблен и близок с человеком. - Как твои успехи? - Сегодня я съел почти весь завтрак, - парень улыбается, беря свои шесть карт в руки и показывая козырную шестёрку. - Только яичный рулет не смог осилить, он в меня уже не залез. - Ого! - бариста бьёт карту противника, и тот подкидывает новую, на что парень цокает и пытается придумать, чем ответить. - А твои? - Рюноске как будто даже тихо хихикает, смотря на задумчивое лицо. - У меня уже нет истерик, - Гоголь хихикает и всё же забирает карты, дожидаясь, пока знакомый возьмёт себе новые. - А ещё я больше почти не слышу голоса. Иногда только ночью, если сильно тревожно. - Я тебя поздравляю, - парень улыбнулся, что было очень необычным. Он мягко перебирал карты, гадая, чем бы походить. - Возможно, скоро сможешь выйти в реальный мир. - Я не хочу, - Николай нервно сглотнул, смотря в тёмные глаза. - Я боюсь туда выходить. Здесь спокойно, а там... - Самое главное что для тебя, что для меня - это спокойствие и комфорт, иначе всё пойдёт коту под хвост, - пожал плечами Акутагава, крепко задумавшись. Кажется, все здесь спустя время осознавали такую простую истину.

-*-

Кипельно-белый халат не имеет ни одной складки. К нагрудному кармашку за колпачки прицеплены несколько ручек. Несколько тёмных прядей выбились из низкого хвоста, обрамляя острые скулы, оттеняя глаза цвета запёкшейся крови. Тишина. Пациент напротив суетливо крутил головой, сминая руками больничную рубашку. Его что-то тревожило. Нервозность скрежетала в воздухе разрядами трансформатора Теслы. Он мягко подступался к разговору, но всё просыпалось сквозь пальцы песком и терялось. Усилия как будто были бесполезны. - Мори-сенсей, - Николай поднял глаза на врача, продолжая комкать пальцами голубоватую ткань и нервно закусив губу, - я не готов покидать это место. - Я знаю, - пациент удивлённо распахнул глаза, смотря на психиатра, и, кажется, замялся, - твои приступы стали реже, но твоё ментальное состояние не пришло в норму. Ты всё ещё нестабилен. Придётся тебе тут задержаться ещё на месяц. - Это хорошо, - Гоголь поджал губы, смотря на свои руки, которые внезапно одёрнулись, как от огня. Все мышцы в теле расслабились, даже щёчки порозовели. - Ну, в смысле, это, наверное, плохо, что я буду в больнице лежать, но для меня же хорошо? - Хорошо, для тебя хорошо, - Огай странно хихикнул, захлопывая историю болезни, и проходясь взглядом по пациенту, и встал со своего стула, ещё раз что-то осматривая, а потом потрепал парня по голове. - Сегодня групповая терапия, не опаздывай. - Конечно, Мори-сенсей.

-*-

После групповой терапии дышалось легче. Когда все по кругу общались, рассказывали о своих проблемах, делились тем, что им помогает, становилось проще. Наверное, вот это странное чувство единения, почти что стайное, давало подъём, причём не временный, что удивительно. Ему всегда казалось, что такие вещи, как фильмы о великих спортсменах: пару дней ты хочешь творить великое, а потом просыпаешься утром и продолжаешь жить обычную жизнь. Групповая терапия действительно давала какие-то новые способы увидеть самого себя, рассмотреть свою проблему под другим углом. Это было вдохновляюще. Гоголь всегда выходил с таких приёмов с широкой улыбкой и верой в лучшее. Несколько стуков в дверь, и просовывается тёмная макушка. На лице долговязого парня улыбка, он полностью заходит в палату, являя взгляду пациента корзинку с фруктами. За ним заходит низкий парень с хмурым выражением лица, но в глазах нотки нежности и заботы, странно, что это всё было направлено на него самого, а не его парня. Они приветливо машут руками, ставят полезные сладости на тумбочку и присаживаются на стулья. - Как ты тут? - Дазай начинает чистить апельсин, а в руки своему парню вручает ножик и яблоко, которыми тот начинает ловко орудовать. - Когда выписывают? - Оставили пока ещё на месяц, - Накахара лишь удивлённо вскидывает брови, но от своего занятия не отрывается. - Мори-сенсей сказал, что я ещё ментально нестабилен. - Вот как, - студент задумчиво потирает подбородок и вручает пациенту дольку апельсина. - Ну, это даже неплохо. Разговор есть. - Опережая всё дальнейшее, скажу сразу: я против этой идеи, ни разу её не поддержал, но кто бы меня слушал, - воспитатель резко и со злостью воткнул нож в целое яблоко, лежащее в корзинке, а сам протянул Гоголю тарелочку с нарезанными дольками-зайчиками. - Но кто ж меня слушать будет? Я же самый глупый, я же ничего не знаю. - Ну Чуя-чи, ну я ж тебя люблю, - Дазай с щенячьими глазками подлез под руку своему возлюбленному, ластясь к щеке, на что Накахара шлёпнул его по голове с самым злым выражением лица, но улыбку, которая промелькнула на секунду на губах спрятать не получилось. Гоголь захихикал, прикрывая рот рукой. Они такие милые, такие уютные и родные. - Не обижайся. - Я и не обижаюсь, - пациент улыбнулся, закидывая в рот дольку, и наблюдая, как воспитатель со страшными глазами смотрит прямо в радужку студенту. - Я просто от любви большой тебе этим ножом малоберцовую кость сломаю. Будешь на коленях у меня ползать. - Ради тебя, моя жёнушка, всё что угодно, - раздался смачный шлепок по пушистой голове, и Дазай тихонько ойкнул, испуганно оглядываясь на нож, торчащий из яблока. Николай уже чуть ли не задыхался от смеха. - В общем, тут с тобой Фёдор переговорить хочет. - Нет, - парень испуганно поджал ноги, - нет-нет-нет, - он отшатнулся в угол койки, подгибая под себя ноги и сминая рубашку в районе груди. - Я не хочу его видеть. - Я же говорил! - Накахара, как образцовый смотритель за детьми, кинулся к парню, принявшись гладить по спине и обнимать, успокаивая. - Идиот. - Эй, успокойся, - Дазай кособоко ухмыльнулся, протягивая ещё одну дольку апельсина. - Тут буду я и Мори-сенсей, Чую впускать не будем, он тут челюсть и мне, и Фёдору сломает, - воспитатель нахмурил брови, но Гоголь, кажется, немного расслабился. - Он просто хочет извиниться. - Ладно, - Николай принимает нормальное положения, жуя цитрус. - Хорошо, но он только извинится. Всё. - Договорились, - Осаму подгребает обоих, обнимая, и расслабленно выдыхая. Оставшуюся часть времени они играли в настолки и болтали. Накахара ещё несколько раз дал подзатыльники своему партнёру, потом тихо поглаживая по ушибленному затылку. Даже то чернильное пятно обиды, что сидело внутри Гоголя, растворилось и исчезло вместе со смехом и удовольствием.

-*-

Наступил день Х. Нет, не так. День Х. Николай с самого утра был как на иголках. Несколько раз заходили медсёстры, проинструктированные, что могут возникнуть нестабильные состояния, поэтому проверяли его, но видя, что тот лишь немного нервничает, просили позвать его в непредвиденных случаях, и уходили на пару часов. Приёмные часы казались плахой. Его как смертника в маленькой комнатушки оставили ждать, когда на шее потуже затянется верёвка, а смерть его наступит не от удушья, а от вывиха шейного позвонка. Аналогия, сама собой возникшая в голове, заставила появиться перед глазами мутную гнильную плёнку, но она сковывалась его же самоубеждением. Он сам себе говорил, что спокоен, сам себе кричал внутри головы: "Уйди, уйди, уйди!". И его отпустило. Парень обомлел, весь превратился будто в бесформенную слякотную лужу, растёкшуюся по койке. Но счастье захлестнуло с головой, и он давно не чувствовал себя настолько окрылённым и воодушевлённым. Он смог справиться с этим! Сам! И, кажется, ничего ему больше было не нужно. Раздался стук в дверь. Сначала зашёл Мори, осматривая пациента и вздёргивая бровь. - Представляете, Мори-сенсей, я смог проконтролировать приступ, - с широкой улыбкой поднялся с койки, взмахивая руками и чуть ли не танцуя по палате. - Я так Вам благодарен, спасибо. - Ты молодец, - врач улыбнулся и по-отечески потрепал по голове пациента, сажая обратно на койку. - Сейчас тебе предстоит тяжёлый разговор. Если нужно, могу дать тебе что-то вроде диазепама. - Я хочу столкнуться с этим сам, - парень уверенно поджал губы и стиснул коленки, выглядя настолько сосредоточенным и уверенным в себе, что Огай впервые почувствовал себя отцом маленького ребёнка. - Понимаете, Мори-сенсей, мне придётся с ним рано или поздно столкнуться вне этих стен. А тут хотя бы у меня есть поддержка в виде Вас и Дазая. - Хорошо, - психиатр подошёл к двери и приоткрыл. - Если что-то случится, у меня лекарства с собой. Внутрь сначала ввалился радостный студент-медик, размахивая руками, и слегка приобнял пациента, после чего вмиг стал серьёзнее, поджав губы и оборачиваясь ко входу, где прибитым дождём щенком стоял Достоевский, едва ли ножкой виновато не шаркая. Гоголь свёл светлые брови к переносице, весь подбираясь и напрягаясь. - Пришёл разговаривать, так говори, - Осаму оказался в огромном шоке, услышав такие стальные нотки в голосе, которые не ожидал от такого улыбчивого и светлого, хоть и печального парня. - У тебя есть ровно десять минут. - Я хотел извиниться, - студент-юрист замялся, сам не ожидавший такого напора. - Я поступил неправильно, я был очень агрессивен, и это меня ни в коем случае не оправдывает, но я бы хотел, чтобы ты меня простил. Вот. - Я не могу тебя простить, - пациент скривился, сжав кулаками больничные штаны и поджав губы. - Я отпускаю эту ситуацию, и не держу на тебя зла, но такое не прощают, Фёдор. Ты жестоко поступил со мной, и я понимаю тебя и твои проблемы, но простить не могу. Реши их и живи счастливо. Но не со мной. - Я... - Достоевский растерянно вгляделся в голубые глаза, понимая, что, кажется, этот человек уже не нуждается в нём. - Я люблю тебя. И я хотел бы быть с тобой. - Это трудно для меня, - Гоголь отвёл взгляд, чувствуя, как обидно печёт в районе сердца. - Я не готов сейчас и не уверен, что буду готов. Реши свои проблемы и дай мне время. - Да, хорошо, - студент кивнул, схватившись за рубашку с левой стороны и слегка смяв её. - Но мы ведь можем пока просто общаться? - Да, можем, но когда я закончу лечение. Достоевский ушёл с тяжёлым сердцем, но лёгкой душой. Гоголь же весь вечер чуть ли не прыгал по палате, хвастаясь обо всём Накахаре, который ласково ворковал с яблочными дольками-зайчиками и хвалил своего друга, чутко улавливая перемены в настроении. Не зря он воспитатель.

-*-

Достоевский сидел в своей гостиной за столом и писал курсовую, пытаясь привести себя в спокойствие. Надежда, последняя падла, не задавленным зёрнышком первого подснежника, проклёвывалась в районе сердца и не давала жить и мыслить. Он хотел бы видеть рядом с собой Николая, но ему казалось, что это невозможно. После посещения он несколько раз справлялся о самочувствии Гоголя, рассказывал о своей практике и книгах, которые прочитал, тот же отвечал, что удивительно, не сухо, а как обычно, положительно и очень эмоционально. Весело даже, как будто ничего не происходило. Он видел, что у парня пропали синяки под глазами, а взгляд перестал быть усталым и тусклым. Раньше такие искорки он видел только тогда, когда они оставались наедине. А сейчас они у него всегда. И он был рад этому, но в душе жгучая ревность и обида. И так тяжело и больно, и так хочется выть и всё громить, но он просто сидит и пишет курсовую, ожидая, когда Гоголь напишет ему ответ. Он будет ждать столько, сколько нужно. Хоть вечность.