Говоря о любви

Taylor Swift — tolerate it Flёur — Эйфория       Всякая трещина в Почитании — проступок: таков закон Куртуазии. Проступок этот происходит, когда я допускаю по отношению к любимому объекту малейший жест независимости; всякий раз, когда, стремясь порвать с порабощением, я пытаюсь «взять на себя» (таков единодушный совет света), я чувствую себя виновным.

      Вчера… Он попытался переплести пальцы с пальцами Тони, продолжая удерживать ритм. Тони упирался локтями в матрас, Питер давил на него сверху, и на предплечьях Тони проступали зеленоватые змейки вен. Бедра двигались хаотично, так что Старк бросил попытки подмахнуть в такт и то выжидающе смотрел ему в лицо, то, подмечая отведенные глаза и судорожные сжатия губ, тактично переводил взгляд на шею. Но стоило Тони опустить глаза, Питер снова сбивался с ритма, и тогда Тони прижимался губами к любым участкам его кожи, до которых доставал. Но и это, честно говоря, нисколько не помогало. Питер терял ритм и заводил новый.       Вдруг, погладив выступающую косточку на запястье, Тони резко вытянул свои пальцы из потной ладони, перехватив Питера под плечи, и свел бедра, сжимая член внутри себя. Питер, которого инерция вывела до середины длины, успел еще раз рывком толкнуться обратно и неожиданно кончил, унизительно высоко простонав и крепко зажмурившись. Пары секунд, на которую его выбросило в невесомость, не хватило, чтобы осознать смену положения, и очнулся он лишь тогда, когда в саднящий от небрежного дорастягивания пальцами анус — кажется, в коридоре они начали с его задницы, но не довели дело до ума — грубо толкнулся член. Не дав Питеру выразить протест против неоговоренного вторжения на сухую, Старк сдавил его горло рукой и, не отрывая от него взгляда, довел себя до оргазма за минуту жестких фрикций. Планомерно увеличивая темп, чтобы под конец размашисто толкнуться несколько раз в простату. И, раздразнив, мгновенно вышел. Дорожка спермы поползла по бедру Питера аккурат вслед за членом Тони.       И Питер поймал себя на совершенно неуместном чувстве удовлетворения. А ведь у него толком ничего и не получилось. План, очевидно, не оправдал себя. Тони и простонал-то под ним дай бог пару раз. Едва ли он получил хоть какое-то удовольствие от того, как криво и косо Питер елозил на нем. Судя по реакции, он мечтал скорее его с себя скинуть. Раз настолько не церемонился с проникновением. Наверное, Питер успел его выбесить. Наверное, да. Тони же постоянно говорит: не умеешь, не берись.       И все же, все же даже потихоньку затапливающая его неловкость не могла побороть накатившую посткоитальную негу. Отвернувшись от Старка, Питер запустил палец в свой все еще раздраженно пульсирующий анус, с хлюпаньем сжимаясь вокруг фаланги. Под отросшим ногтем тут же собралась сперма. Надо будет уже наконец подстричь ногти. Кажется, Тони даже что-то прошипел ему об этом, когда Питер вжал его в стену, запустив руки за пояс, а эйфория от собственной смелости мгновенно отключила ему мозги.       Тони наконец сел, потянувшись за салфетками. Питер постыдно остро ощущал его присутствие рядом, в свете ночника. Тони перевернул его и в отместку тоже трахнул. Как обычно, беря все под свой контроль и — не совсем как обычно — не церемонясь с ним. Пальцы на правой ноге бесконтрольно поджались, когда Питер осознал причину затопившего его удовольствия. Внутри снова запульсировало. Он протолкнул второй палец, одобрительно простонав во влажную простыню, и, получив внезапный шлепок по заднице, чуть не кончил от неожиданности. Неожиданнее было только то, что Тони после этого встал и скрылся в ванной. Но Питер погрузился в воспоминания о его руке на своей шее и финишировал как раз к тому моменту, когда душ освободился.       Сегодня же рука Питера соскользнула. Паутинная сеть, что вполне себе естественно и довольно предсказуемо, рвется, влепляясь в острые закрылки, но есть шанс обезвредить лезвие, спеленав его очень прочным слоем как тканью. Это можно сделать, если задать непрерывную петлю вокруг объекта. Важно не забывать при этом уворачиваться от выстрелов и не давать противнику делать резких движений, чтобы от очередного рывка все усилия по заматыванию не пошли прахом. Это может быть очень непросто, если объект то и дело норовит взмыть — ведь тогда тебе приходится удерживаться, цепляясь за любые попадающиеся по ходу движения поверхности. На очередном повороте Питер зацепил угол ближайшего здания плечом, отчего потерял скорость и дал дрону преимущество. Но, успев зацепить его для подстраховки паутиной из левого шутера, неожиданно оказался подхвачен Старком.       — Я держу, с тебя спеленать две конечности симметрично. После этого я отлетаю, и ты рвешь ручки в стороны, а я бью на поражение.       — На всякий случай, — зачем-то уточнил Питер, — там же внутри никого нет?       — Пятница говорит, должен быть. Вылупится, глянем. Приступай.       Рука Питера соскользнула не сразу. Не от неожиданности. Не от страха навредить кому-то, кто, надо сказать, не церемонился, с одного удара раскрошив Тони наплечник. Но правая рука соскользнула, и удар левой, за шлейф паутины башкой — это же у него голова такая? — об асфальт, получился косым. Питер его скорее провез по земле, чем ударил. И Старку пришлось палить с воздуха, уворачиваясь от параллельного, из двух пушек, обстрела.       — У тебя есть соответствующие режимы, используй, — донеслось сверху, и Карен, не дожидаясь команды, вывела на дисплей мануал с распределением по кнопкам «Двойного электрошока», «Дротиков», «Пулевого заряда 1» и «Пулевого заряда 2», ну и, конечно же, не преминула предложить «Мгновенное убийство».       Стоило, пожалуй, использовать тогда «Мгновенное убийство». Потому что то, что Тони был вынужден ему (кому бы то ни было) устроить, мгновенным не было. И тогда бы Тони, возможно, так не материл и Питера тоже по ходу дела.       — Ты нежничаешь, — сказал ему Тони, переодеваясь. Одной рукой уже в рубашке, он переклеивал пластырь на плече, очевидно, подумывая замотать его сверху бинтом. И Питер уже дернулся ему помочь, когда Тони передумал, мгновенно скользнув в рукав. — Нужно бить решительнее, — он ушел к зеркалу, застегиваясь до предпоследней пуговички, — и быть жестче.       Еще влажный после душа, еще не остывший после боя, и у Питера захватило дыхание — как в первый раз, честное слово — от одного только острого придирчивого взгляда, которым смотрело на Старка его собственное отражение. Не забывать отвечать.       — Что вы имеете в виду? Вы хотите, чтобы я был как... капитан Роджерс?       — Как Роджерс? — хохотнул Тони, лопатки исчезли под тканью пиджака. — Скорее уж как Пеппер. Ох и вставит она мне за пропущенные... — и он скрылся за дверью в коридор.        А Питеру оставалось лишь выкинуть за ним бумажные ошметки от пластыря.

***

      Всякая боль, всякое несчастье, замечает Ницше, были фальсифицированы идеей вины, проступка: Мы незаконно отняли у боли ее невинность. Страстная любовь (любовный дискурс) все время подпадает под эту фальсификацию. И однако в любви этой присутствует и возможность некоей невинной боли, невинного несчастья (если бы я, верный чистому Воображаемому, воспроизводил в себе только детскую диаду страдание ребенка, разлученного с матерью); тогда бы я не трогал того, что меня терзает, и мог бы даже утвердить страдание.

      Питеру надо было учиться.       Учиться — такое простое слово. «Как учеба?» — неизменно спрашивал его отец и, выхватив что-то важное для себя из его путаных объяснений, обрывал на полуслове. Из его сбивчивых, ломаным голосом, таких неожиданно застенчивых попыток что-то рассказать. «Когда экзамены?» — если учебный год подходил к концу — и отворачивался после первой же озвученной даты, занятый своими мыслями. «Что говорят его учителя?» — это матери, хотя с чего бы учителям что-то о нем говорить? И чтобы удовлетворить потребность отца в том, чтобы учителя говорили ему о его сыне, Тони решил заставить их говорить о себе. Ох, он заставил всех заговорить о себе. Это было нетрудно. Гораздо проще, чем говорить о себе с отцом.       «Будь с ним жестче», — говорил отец матери, триумфально наблюдая изгнание Тони из материнской постели. — «Пацан у нас растет или кисейная барышня?» — Тони исполнилось целых четыре года. В честь этого он протестующе напрудил в штаны, не прекращая истошно рыдать. Демон ревности терзал его капризное сердце, гоня каждую ночь обратно в родительскую спальню, чтобы получить — не выговор, нет, а строгое наставление — и быть отправленным обратно в свою комнату. Никаких страхов, но он бы с радостью стал бояться темноты, вот только некому было подсказать ему эту универсальную детскую уловку.       Тони скорбел по родителям не скрываясь, публично обнажая Эдипов комплекс в лекциях, презентациях и интервью, слезно шутил, отдавал дань в виде сыновнего почтения и трогательно вспоминал. Ну а какой белый американский миллиардер этим не страдает? Иронично раскаивался в непослушании. А кто осудит? Нет ничего зазорного в таких признаниях перед толпой. Она ни за что не упрекнет тебя за неизжитый пубертат — коль уж твои родители давно мертвы. Посочувствует от души, как сочувствуют самым трафаретным персонажам. Это называют ребячливостью. Непрописанная мотивация? Проблемы с папочкой, траблы с мамочкой.       И, вглядываясь в родительскую свадебную фотографию, рассматривая мамино лицо сквозь свои новые очки с диоптриями — их, кажется, называют очками для чтения, по крайней мере, она успела поназывать их так, — Тони пытался пробиться сквозь угасшие чувства. Густые высветленные волосы с пробором посередине, и широкий лоб, и нежно-округлые черты, и сильные маленькие руки, и в часы усталости по-итальянски грассирующий «р» — Мар-рия Кар-рбонелл Ста-рк.       И его четырехлетнее — семилетнее — двенадцатилетнее сердце сгорало от собачьей любви. Но кому бы рассказать, что язвительная ирония досталась Тони в наследство отнюдь не от отца? Мать умела ставить его на место и, оставляя прохладный поцелуй на виске после очередного отцовского разноса, прямого и конкретного, отсылала сидеть у себя в комнате — прохладно и чуть насмешливо. И советовала не высовываться под угрозой реального наказания. И действительно наказывала его, бескомпромиссно и изобретательно. Никогда не закрывала глаза на то, что отец мог бы и не заметить. Умолять было бесполезно. Так что со временем он понял, что все это сентиментальное, это его неистовое обожание не производило на нее решительно никакого эффекта. Мария по-старковски воспринимала его как должное.       Переросший протестное замачивание штанов и истерики с катанием по полу Тони решил идти в наступление, вооружившись приемами противника. И неожиданно для себя обнаружил, что нащупал верную стратегию. Мать не выносила равнодушия и безразличия. Не смирившись с отцовской холодностью, она и сама отчасти переняла его черты, исключив, пожалуй, вспыльчивость. Однако в чужом исполнении такую игру ненавидела. Но любовь делает человека изобретательным, и вот Тони стало наконец удаваться пробудить в ней интерес к своему кровоточащему чувству собственного достоинства.       Проблема была лишь в том, что возможность раскрыть карты, сбросить маску и насладиться плодами своей борьбы ему так и не представилась. Зато он хорошо помнил беспокойство матери, когда отец попал в больницу в предынфарктном состоянии, и иногда даже предавался размышлениям о том, что ключ к ее сердцу все это время лежал у него под носом. Возможно, стоило иначе задействовать свой артистизм.       Впрочем, жесткость имела значение не только дома, хоть отец и любил применять физические наказания: это просто, эффективно и не требует лишних слов. Честное слово, если вычеркнуть из уравнения то, что они в принципе почти не разговаривали, Тони был готов уважать такой подход. Сейчас он прекрасно понимал отчаяние, в которое вгонял родителей: семья, живущая как на ладони, не защищенная от посторонних взглядов, не могла себе позволить вглядываться в его закидоны, носиться с нежными чувствами сопливого мальчишки. К тому же в способах выражения этих чувств Тони предпочитал не нежничать. Будучи неисправимыми перфекционистами — лишняя прядь не выбьется из прически, ни пылинки на пиджаке, неизменно сверкающая обувь, запах гуталина в прихожей — отец и мать с трудом выдерживали такое давление. Его ненормированный рабочий день, ее нереализованные профессиональные амбиции, его нервозность помножить на ее одиночество — брак трещал по швам, и они изо всех сил глушили этот треск. Самодисциплина была железной, вот только сын решил на полную катушку реализовывать все те черты, которые родители неутомимо подавляли в себе.       В число подавляемого вошла и отчаянно скрываемая от всех, кроме отца, влюбленность матери. Мать отчаянно влюбилась. Отец был на грани срыва. Джарвис стал приносить ему в спальню по рюмке бренди перед сном и сигару в кабинет ежевечерне, а не только по воскресеньям, но едва ли это помогало. Мать вызвала к ним какого-то именитого доктора, и бренди отменился, сменившись таблетками и каплями. Но отец все равно оказался в больнице. Тони решил влюбиться тоже. Он влюбился в одноклассницу и подрался за нее с лучшим другом, чуть не выбив ему глаз. Родителей вызвали в школу, но ввиду творящегося беспредела вместо них пришлось идти Джарвису. Через пару месяцев Тони влюбился сильнее и наврал соседу по парте, что уже украл у отца порядочную сумму, осталось угнать тачку, и он сбегает с ней (кажется, на сей раз это была девчонка на пару классов старше) в Лас-Вегас. Этот идиот зачем-то разболтал об этом всей школе, девчонка публично унизила его, сказав, что все это вранье; и Тони, не мелочась, отмутузил придурка, напоследок наподдав циркулем, за что его временно исключили из школы, лишили карманных денег и мопеда, а еще хорошенько выпороли.       И тогда, воспользовавшись тем, что отец решил задержаться в какой-то специализированной клинике, больше похожей на дорогой курорт, Тони забрался к нему в кабинет. И среди раскиданных в творческом беспорядке — нисколько не вязавшемся с образом отца — деталей и инструментов, ничуть этому не удивившись, нашел себя.       Мать от отца не ушла, отец вернулся домой, велев Тони выметаться из кабинета и забирать свой мусор с собой, и выделил ему местечко в гараже. Но Тони никогда не забывал об этом витке семейной истории, поэтому оставлял для себя шанс рано или поздно влюбиться сумасшедше и совершенно неуместно. Но годы шли, и пылкость чувств все так же подменяла их глубину, и он уже почти не ждал от себя подобных сюрпризов, когда это наконец случилось. И когда это наконец с ним случилось, Тони предпочел не сопротивляться — жизнь иррациональна, но она, кажется, не терпит прямого противодействия. Врагов у него всегда было предостаточно, и завоевывать еще одного, на этот раз в лице самого себя Тони не собирался. И так уже успел наплодить армию клонов.       Тогда, уже так давно, мать осталась с отцом. И Тони, памятуя об этом, отнюдь не намеревался приобрести верность в качестве привычки, резво перепрыгивая из одних объятий в другие. Но как-то раз, возвращаясь домой после очередной оргии, устраиваемой для узкого круга по расписанию, обнаружил внутри себя трогательную тягу к моногамии. Нет, у Тони вовсе не наблюдалось привычки быть верным, он не видел в верности смысла, ведь родителям она особого счастья не принесла. Но сама верность откуда-то вдруг взялась — от бесконечных предательств, наверное. Надоело постоянно чувствовать себя преданным. Мать не ушла от отца, но было ли это верностью? По крайней мере, она его не предала. Наверное. И его, Тони, тоже. Было ли это верностью? Ну, как минимум, они нашли компромисс.       Питер рос иначе. Да, он рано потерял родителей. Но он рос с тетей и дядей, которые, очевидно, души в нем не чаяли, раз позволяли таскать домой с помойки все, что ему в голову взбредет. А еще Тони видел, как Мэй его обнимала. И десятилетний сопляк внутри него завистливо скрипнул зубами.       Жизнь Питера не баловала, но объятиями точно избаловала, потому что первым делом он полез к Тони с ними. Чуть позже Тони присмотрелся и понял, что нынешние подростки, оказывается, постоянно обнимаются. Не жмут друг другу руки с намерением казаться старше, а стукаются кулаками, выписывая традиционные кульбиты пальцами, но потом все равно обнимаются. Тони не собирался тоже целовать Питера в щечку, даже если тот ради этого из кожи вон лез, влезая в очередной дерьмо, а заодно подчищая и за самим Старком — по мелочи, конечно. Но Питер рос, а его обнимашки никуда не исчезали, время от времени подчиняя своей власти и Тони. И, порывшись в интернете, Тони обнаружил, что его показушно-сопливые воспоминания о родителях, а заодно и то, что некоторые желтые издания по молодости норовили обозвать «метро(?)сексуальной манерностью» вполне неплохо вписываются в то, что было названо «новой маскулинностью». Той самой, что санкционировала Питеровы сопли и обнимашки. Что ж, Тони нисколько не претила мысль приправить квирбейтингом свой публичный образ на старости лет ради того, чтобы не отставать от повестки. Однако вместе с тем — борясь с желанием по-отцовски приструнить Паркера после очередной выходки — Тони не мог не заметить, что лезущую наружу отцовскую прямоту хотелось поскорее прикрыть, лишь только гнев спадал, спрятать поглубже. Не выдавать волнения. И что в моменты, когда, скрывая беспокойство, он становился по-матерински шутливо-жестоким, Питер… Питер, кажется, его жалел.       И вот тогда Тони понял: пора наконец получить вознаграждение за то, что он все-таки усвоил главный урок детства — бить противника его же оружием. Лучше поздно, чем никогда. Так что на глазах того, кого ему приключилось полюбить больше всех на свете, Тони решил наконец свалиться на больничную койку. Питер побледнел, посерел, задрожал и прыгнул в его объятия, щедро обмазав соплями. Тони был счастлив. Теперь объятия Питера имели особое значение; и такими, какими перепали ему, не доставались больше ни Мишель, ни Нэду, ни Мэй. Так что он и сам полюбил обниматься — с продолжением, конечно.       Но Питер действительно любил разводить сырость, делал это шумно и со вкусом, а еще превращался в желе от любого прикосновения и дрожал от необходимости размазать кого-то по стенке. У Питера были высокие моральные ориентиры — наверное, потому что в детстве ему не приходилось со всем возможным коварством выжимать для себя ласку, а внимание он получал не шантажом и не дебошем. Питер влюблялся тихо и предпочитал созерцать объект своих воздыханий издалека и под Лану Дель Рэй в наушниках. А еще Питер получал кулаком по лицу первым и сам не давал никому по ушам за тупые выходки. А когда обзавелся паучьими привилегиями, перестал получать — но только потому что теперь уворачивался от кулаков, а не потому что научился бить сам. Будь помоложе, Тони был бы разочарован. Ладно, возможно, все-таки немного очарован, но выбит из колеи. Если бы заметил, конечно.       Но Питер был идеалистом. И перфекционистом в том, что считал своим призванием, тоже, кажется, был. Вот только он собирался как-то это совмещать с нежеланием бить жестче. Как он планировал стать успешным в супергеройстве, если не хотел выкладываться в бою по максимум? Объяснить этого Питер пока не мог. А признавать, что бьет не в полную силу, не хотел. Поэтому Тони взялся его учить. Пока Питер не привык бить на поражение, Тони был готов брать финальный удар на себя. Питер смотрел и потихоньку привыкал, довольствуясь найденным компромиссом. И потому что Тони знал, как правильно. И Тони, кладя его вчера на себя, знал, что все делает правильно. И был заранее удовлетворен одной лишь уверенностью в собственных действиях. Питеру бы такую уверенность.

***

      Такою и была бы невинность страсти: отнюдь не чистота, а просто неприятие Проступка. Влюбленный был бы невинен, как невинны садовские герои. К несчастью, его страдание обычно подстрекается его двойником Виной: я боюсь другого больше чем своего отца.

      Все начиналось странно.       — Я вообще считаю, что вагинальный секс, вопреки сложившемуся мнению, приятнее анального, — рассуждал Тони, чертя в воздухе какие-то схемы бокалом и изредка плеская его содержимым на Питера, — я имею в виду, для партнера в активной позиции. Они полулежали на диване в темном лаунже, новая неоновая подсветка — Тони вмонтировал ее буквально за день (ночь?) до этого — заливала лица приятным фиолетовым, а со стороны бара поблескивало теплым оранжевым. Питер пьяно залип, следя за игрой отблесков у Старка не носу и почти не следя за его речью, но вот теперь пришлось прислушаться. — Почему? — спросил он, напрягаясь. Может быть, он прохлопал глазами вступление и теперь его отшивают? — Ну вот представь себе — м-м — вагину?.. — Тони покосился на Питера, очевидно, сомневаясь в его способности представить вагину. Питер уязвленно вздернул брови и всем своим видом изобразил осведомленность. Это же не декатлон, ну честно слово! — Ну так вот. А теперь представь себе анус. Так вот вагина как бы обхватывает твой член полностью, по всей длине, — для наглядности Тони обхватил бокал второй ладонью, пошире растопырив пальцы, — если войдет, конечно, — он самодовольно хохотнул. — А при анальном сексе давление происходит только на входе. То есть ощущения концентрируются лишь в одной области и… Сдвигая пальцы все ниже по поверхности бокала, Старк все-таки выронил его. Виски полностью залило ворот рубашки, затекло ему за шиворот, а еще снова брызнуло на Питера. Флегматично оценив ситуацию, Тони тут же начал расстегиваться. Пальцы, бестолково теребящие пуговицы, как нельзя прозрачнее намекали на неслабое такое опьянение, и Питер, закатив глаза, наконец сел и полез ему помогать. Тони помощь оценил, но не так, как следовало бы, потому что тут же расслабленно раскинул руки и откинулся обратно, заставляя Питера изогнуться под странным углом и напрячь пресс, чтобы не упасть на него сверху.       — Я не обижусь, если ты захочешь сначала попробовать с кем-то другим, — продолжил свой ликбез Тони. — Это секс. В нем многое познается в сравнении. Можно вдруг найти себя в чем-то неожиданном. К тому же у меня нет никакого фетиша на первые разы — с ними гораздо больше мороки, чем удовольствия. Питер застыл, глядя ему прямо в глаза. Совсем близко.       — Но я думал... я думал, тебе приятно, что я... что я хотел с тобой... — и случайно отодрал пуговицу.       — Конечно, мне приятно, что ты выбрал меня, Пит, — покивал самому себе Тони, чуть не вписавшись в Питера лбом. — Но — как бы это сказать? — мои чувства не были бы слабее, если бы до меня у тебя были отношения. Ценность наших же не в том, что они у тебя первые. Правда? — и снова по-пьяному снисходительно посмотрел на него.       Ну вот пусть и сидит в мокром, подумал Питер. Потрахаюсь с кем-нибудь еще, решил он. Свет клином не сошелся. И, не вставая, попал оторванной пуговицей точно в горлышко пустой бутылки на журнальном столике. Знал, что делает.

***

      И, парадоксальным образом, виновен я при этом в облегчении своего бремени, в сокращении непомерной нагрузки моего поклонения, короче, в том, что «добиваюсь успеха» (на взгляд света); в общем, меня пугает, что я оказываюсь сильным, меня делает виновным самообладание (или его простейший жест).

Питер пропал недели на три. В пятницу должно было быть три недели. Тони смутно припоминал, что тогда ему сказал. Припоминал смутно, поэтому вытряс подробности из Пятницы. Сцена вышла не слишком красивой, но, как ему казалось, честной. Пожалуй, самый откровенный разговор из всех, что у них были. Тони казалось, что он все правильно сказал, пусть и не слишком деликатно. Отсутствие Питера на базе лишь укрепляло его в этой мысли. Но Питера все не было и не было. То, что Питер не приходил к нему, выжидая чего-то, становилось все очевиднее. Тони старался не зацикливаться и не строить гипотез. Прислушивался лишь к себе. Да, он сам сделал первый шаг — ну или хотя бы подставил подножку, вынуждая Питера сделать его — сам расставил фигуры. Ход был за Питером. Тони понимал и был готов подождать. Впрочем, возможно, он все понял не так, а молчание Питера и было тем самым ходом? Отсутствие хода — тоже ход. Они же не в шахматы играют, в самом деле. Возможно, Питер предпочел взять карту. Что же, неужели Тони поставил его в ситуацию, когда нечем крыть, и не заметил? Тони старался не фокусироваться на этом и все думал, думал, думал. Паучок наконец понял, что Тони как партнер ему не подходит? Но тогда бы он сообщил ему об этом. Едва ли он бы так смущался, если бы пелена влюбленности с него наконец спала? Нет, если бы Питер решил все завершить, он не стал бы тянуть. Нет. Вряд ли его бросили. Может быть, Питер сомневается? Да, похоже на то. Но почему? Думает о вариантах, которые упустил? Решил их не упускать?       Неужели Питер подумал, что без опыта он Тони неинтересен? Это вовсе не так. Питер должен об этом знать, Тони же говорил ему об этом. Намекал… же? Может быть, Питер решил, что интересен ему только как сексуальный партнер? Ну это просто глупость. Весь опыт их общения доказывает обратное. Нет, точно нет.       Тони решил принять очевидное: Питер воспользовался шансом провести сравнительно-сопоставительный анализ и несколько увлекся. Оставалось надеяться, что увлекся не настолько, чтобы забыть в случае внезапного обнаружения подходящего для себя партнера уведомить Тони о том, что все кончено. И вот тогда Питер пришел.       Пылая алой маской в закатных лучах. Матовые линзы гасили их, и Тони на миг задумался, что, пожалуй, стоит добавить им еще и отражающий эффект, может быть, кого-нибудь ослепит в нужный момент. Пара секунд дезориентации — уже немало. Питер сполз с подоконника, не закрыл окно, было тепло, а закат был апельсиновым, и в честь этого Тони уже почти откупорил бутылку лимончелло. Но Питер заставил его замереть, а затем отставить ее подальше. Тони подошел и сам стянул с него маску — не удержался. Всмотрелся в блестящие глаза. Питер пытался перевести дыхание, но в основном облизывал губы. Смотрел в ответ уверенно, почти с вызовом, но дышал все еще тяжело, а щеки все никак не остывали. Тони чуть улыбнулся, и Питер подался вперед, пытаясь сообщить, что он все, что он готов. Тони не стал, конечно же, уточнять, что он там все, но, кажется, не удержался и поморщился, прячась за стягиванием костюма.       — В обычной одежде ты как-то — не знаю — круглее что ли, — не удержался от комментария. Он еще не знал, как Питер относится к болтовне во время секса, но почему-то казалось, что первую неловкость стоит за чем-то спрятать. — Впрочем, не везде, — восхищенно сообщил он ему, накрывая руками задницу, — где-то наоборот, — но Питер застонал и, наверное, слова ему были не очень-то и нужны. Вообще Тони, пожалуй, нравилось, что Питер в любой плоскости оставался — не сказать, что неловким — скорее несколько несуразным. Непонятно, где он так долго пропадал, но реакции у него были наивными до невозможности. Он, конечно, время от времени вспоминал о необходимости держать лицо и проявлял какую-то инициативу, но искреннего удивления, которое бывает только когда знакомишься с собственным телом и его реакциями, сдерживать не мог. Трогательно. Во всех смыслах. Тони старательно игнорировал странную радость, овладевавшую им по мере того, как гипотеза обрастала доказательствами. Когда же Питер кончил от одного касания языком, Тони зажмурился, принимая нечто новое о себе. Быть первым оказалось приятно. Но было и нечто другое, что в тот вечер предстало пред ним со всей очевидностью: Питер пытался переиграть его, взяв на вооружение его же тактику. В любви, как на войне… Ну что вы, честное слово, мистер Старк, с вашим-то опытом — вы должны это понимать. А это значит, что Тони повел себя по-родительски. И с этим, наверное, надо было что-то делать. Но вместо того, чтобы обсудить случившееся, Тони решил начать все неправильно. Тони решил начать с того, что всегда беспокоило его самого. Но сначала стянул с себя презерватив.       — Давай-ка проясним, ты рисуешь себе какие-то идеальные отношения, да? — спросил он, когда они наконец разлепились и с заметной ленцой отползли на подушки. — Это со мной? Ни с кем не перепутал?       — Ну, я думаю, отношения, в которых люди разговаривают друг с другом, способны многое преодолеть.       — То есть ты сейчас про «и в горе, и в радости»? Неужели ты в это веришь?       — И умереть в один день, — слабо улыбнулся Питер, — что в нашем случае не так уже нереально.       Тони ощутимо напрягся, как будто они вышли на топкую дорожку только сейчас.       — Знаешь, умереть вместе с кем-то вовсе не гарантирует, что ты при этом не будешь одинок, — он выпрямился, напряженно глядя в потолок. — Родители погибли вместе, но это ничего не говорит об их любови, — помолчал и наконец повернулся обратно к Питеру с непроницаемым лицом. — По крайней мере, мне так кажется.       — Извини, — прошептал Питер, вылавливая его руку. Необходимо было, чтобы Тони взял его за руку, показав, что он не пересек какую-то важную грань. Чтобы показал, что ее можно пересекать.       Тони притянул его к себе, укладывая руки на пояснице. Легко поцеловал в горячее плечо и устроил на нем подбородок.       — Я не хочу, чтобы эйфория от начала отношений застилала тебе глаза, — вкрадчивым шепотом поделился он. — Наслаждайся этим всем, я только рад разделить твое удовольствие. Но не стоит ожидать от людей того, что они не могут дать. И от себя тоже, — он еще раз поцеловал его, сдвинувшись губами чуть выше, к шейным позвонкам. — Думаю, это лучшая прививка от разочарований, — и, приложившись к шее под ухом, почувствовал, как уверенно и твердо его оттянули за плечи назад.       — А если я не против этих разочарований? Если эйфория — это то, что мне по возрасту положено? Почему нет? Просто потому что ты не веришь в любовь?       — Кто сказал, что не верю?       — В хорошую любовь, — перебил Питер.       — Хорошая любовь, видимо, для хороших людей, — засмеялся Тони, и Питер порывисто притянул его к себе обратно.       — Ты самый лучший! — и тут же запечатал свои слова губами, чтобы не дать вырваться возражениям. Вообще-то Тони и не думал возражать. Самый лучший не значит хороший. Не будет же он Питера убеждать в том, что он так-то не очень. Не может наставник у Человека-паука быть плохим. Паучок в общем-то прав. Вырастет и все увидит сам.       Вырастет и поймет. А пока тело Питера просит его. Сначала просит и выгибается, а затем начинает открыто требовать. Напирает, обхватывает конечностями, издает непотребные звуки. Липнет бессовестно, неделикатно и порой весьма болезненно. Питер ничего не замечает. Старк перенаправляет эти порывы, сосредотачивает в нужных местах, гася все лишнее. Питер наваливается сверху, целуя бесконтрольно, начинает тереться, думая лишь о том, как избавиться от напряжения. Питер тычет в него пальцами, забыв, что снова не подстриг ногти. Питер теряет ритм, потому что хочет, чтобы его поцеловали. И Тони не против его целовать, но для этого им нужен какой-то компромисс. Потому что иначе после секса вот с таким вот Питером, ему понадобится секс с более послушным Питером. И Тони знает, как его приручить, мстительно проталкивая под прикрытием поцелуя фак ему в задницу. Чуть не срывает весь план от желания заржать над собственной шуткой. Но расчет оказывает верным: Питер откликается на чужой ритм внутри себя, подстраиваясь под него. Питер восторженно стонет, и руки перестают его держать. Тони позволяет ему распластаться на своей груди, наращивая темп. Диафрагму сдавливает, и Тони кажется, что он вместе с Питером трахнул себя сам. Когда в глазах приятно мутнеет, Питеру кажется, что у него наконец получилось как следует трахнуть Старка. Еще немного, и компромисс будет достигнут.