1 - кто ты - стефани мур?
14 октября 2020 г., 20:02
Call Out My Name — The Weeknd
— Да, я еще задержусь тут. — улыбнулась своей типичной улыбкой, подтягивая уголок губ, показывая милую ямочку, что так удачно расположилась на щеке, и кивнула Адель на прощание. Тренировка прошла как всегда на высшем уровне — что еще можно ожидать от таких умелых чирлидерш? Адель была хоть и заносчивой сукой, но нельзя отрицать факт, что она — прекрасный лидер, который четко знает свои обязанности и понимает, что нужно для лучшего результата. Маленький восторг теплился в моей груди, глядя на то, как эта рыжая бестия раздавала точные приказы и работала на все 200% — я бы даже похвалила и выказала свое восхищение Моринг, не будь это воспринято как очередное поправление короны на ее голове. Мы… ладили, как ни странно. Не дружили. Дружба не для таких ядовитых гадюк — кстати, да — я тоже из пресмыкающихся, потому как один раз назвали сукой — сукой тебя заклеймили на все года школы. А нужно было лишь отшить пару раз тупых уродов из футбольной команды, что вели счет юбкам, под которые успели залезть. Особенно весело было, когда сам Майкл — первыйпацаннарайоне — Тернер решил подкатить ко мне — Стефани Мур, которая уже до этого славилась острым язычком и любовью к кожаным вещам, что так аппетитно обтягивали тело, то и дело привлекая взгляды похотливых мальчишек в пубертате. — Мур, я сдаюсь, — едкий голос, который вызывал у большинства девочек в школе тугой ком внизу живота, вынуждая сводить колени, когда у меня же — это был ком рвоты, что стремился вырваться наружу — прямо на его затертую кожанку, что являлась показателем крутости. Майкл облокотился плечом на шкафчик, смотря на меня сверху вниз — с такой похабной ухмылкой, что у меня автоматически закатились глаза. Я достала учебник и, выдохнув, перевела на него взгляд. — Привет, Тернер. — я постаралась выдавить улыбку, потому как сейчас не имела настроения показывать зубки, к тому же торопилась на урок, но он все продолжал пялиться. — У тебя вопросы какие-то? — Да, — его ухмылка стала шире, — ты отлично сдала химию, а у меня с ней проблемы. Я хочу, чтобы ты мне помогла. — Прости, у меня плотный график. — я пожала плечами, двинувшись по коридору дальше. Только не иди за мной, прошу, только не надо продолжать… — Ты не поняла, Мур. Мне нужна твоя помощь. — он нагнал меня, заставляя вновь закатить глаза и сильнее прижать книжку к груди, впиваясь ногтями в обложку — жаль, что не в что-то другое… — Это ты не понял, Тернер, — я резко замерла, переводя на него взгляд — простите, не сдержалась и включила суку, хотя — честно, старалась быть вежливой, — доебись до кого-то другого, пожалуйста. Я же прекрасно знаю, что твой балл по химии намного выше среднего. — Серьезно, Мур? — он выгнул бровь, засунув руки в карманы. — Могла бы быть благодарной. Многие убьют за такую просьбу. — Не все крутится вокруг твоего мелкого члена. — выплюнула слова в его сторону едким ядом — и упаси Господь — я правда увидела, как его лицо задымилось от разъедающей кислоты. И пока тот удивлялся моей дерзости, я двинулась в сторону кабинета под звуки «гучи флипфлап» в своей голове. Тут по пути и встретилась Адель, которая бесшумно похлопала, уловив мой взгляд — так и зародилось наше общение, что привело меня в чирлидинг, потому как отказы не принимались, а я… сильно не сопротивлялась, ведь еще одно дополнительное занятие — это дополнительный кивок матери на мое стремление учиться и быть лучшей, чтобы потом поступить в колледж, который окончила в свое время и она. Кто бы что не говорил, а на деле настоящие суки — лишь искалеченные и раздавленные маленькие девочки, которые хотели обычной жизни, но обстоятельства вынудили их защищаться. От чего защищаюсь я? Что скрывается за маской надменности и грубости Стефани Мур? — большая боль. Тяжело жить в семье со строгими законами и порядками, особенно, если эта семья религиозная, а ты — лесбиянка. Черт, у меня даже в мыслях это звучание вызывало холодные мурашки по позвоночнику — страх, который окутывал меня — страх быть пойманной даже в своих мыслях. Все настолько плохо, да. Если в детстве все было легко и просто — прогулки с мамой за ручку в милом розовом платье до церкви в теплое воскресное утро ради проповеди; первые попытки прокатиться на велике с отцом, который так гордился мной, когда я сумела проехать три метра и не свалиться; чтение книг вслух на домашнем вечере около камина, от которого приятное тепло расходилось по темной комнате. Все это было прекрасно, пока я вдруг не осознала, что мне, в общем-то, нравятся девушки… Наверное, это произошло лет в одиннадцать, когда я приметила милые косички одноклассницы, а после поняла, что ее глаза безумно красивые. Что-то в тот момент во мне переменилось. Первое влечение было к девочке — а это меняло все. Было сложно принять эту часть себя. Смириться, что ты не такая, как все вокруг — неправильная. Из-за этого в моей жизни случился переполох. Милая девочка Стефани таяла на глазах, превращаясь в сучку Стеф, которая любила сарказм и презрительную ухмылку. Это лишь защитный механизм — не более. Конечно, мальчики мне тоже нравились, но к девочкам я испытывала особый трепет. Разрушалась изнутри. А после постоянного надевания масок змеи — уже сложно перестроиться обратно. С родителями был конфликт на конфликте, особенно учитывая, что мне приходится скрывать свою ориентацию всеми силами и не силами, а порой делать это очень сложно. Я давно от них отдалилась. Как и они, думаю, от меня. Проще наорать, чем поговорить, да же? Но одно дело принимать — думать, что принимаешь — а другое — слышать за очередным ужином от родителей «случайно» задетую тему нетрадиционной ориентации и трястись то ли от злости за их консерватизм и жесткость убеждений, то ли от страха, что сейчас тема свернет прямо на меня — и все рухнет — я умру внутри, выслушивая эти тирады о том, что я — позор семьи. Мне страшно. Мне правда страшно. И что делать с этим — я не знаю. А когда страшно — ты надеваешь маску. Спасибо хоть, что не с подкладкой из фиолетовых цветов. Тяжелый вдох, опущенные ресницы и замирание над своей сумкой в пустой раздевалке, откуда уже все давно разбежались по своим делам — кто на вечеринку, кто домой, а кто еще куда — это было их дело. Мое же — остаться в школе. Почему меня не выгоняли? Я привилегированная особа. Спасибо родителям, которые свято верили, что я задерживалась ради дополнительных посиделок в любимой библиотеке, вычитывая дополнительный материал — так и было, на самом деле, но не сегодня, не в среду. А благодарна я им за это потому, что они давно выписали мне разрешение тут находиться, ведь моя мать — глава школьного родительского совета, а наша семья — один из главных спонсоров. Тут должны быть выкрикивания в мою сторону: «Да ты такая же — еще одна элитная дрянь со скверным характером, что возомнила себя крутой». Только вот даже несмотря на общение с Адель, я не была в составе «Элиты». Потому что Элита в школах — это язвы, которых боялись, а потому подчинялись, сами ставя тех на пьедестал, чем они и пользовались. А меня туда не воздвигали. Просто потому что я не выпячивала свое «Эго» напоказ всем, стараясь держаться на расстоянии вытянутой руки. Лишнее внимание отягощало, когда же Адель и Майкл купались в нем. Да, я могла ответить обидчикам. Да, меня слушали и прислушивались. Но я не опускалась до унижения слабых, скорее, наоборот — даже часто помогала таким, защищая перед типичными школьными задирами. Ей Богу, мне порой казалось, что я не в школу хожу, а на съемки сериала для подростков, потому что откуда столько клише? Но, конечно, если посмотреть немного глубже — за обратную сторону не только школы, но и Сентфора — сразу вспоминается пиздец, который творился. И все становится не так приторно. Две стороны одной медали. Я подхватила свою сумку, закидывая на плечо, и двинулась в сторону актового зала, минуя встречи с уборщиком, который, как обычно, любил коситься в сторону старшекурсниц, мусоля их взглядом то ли просто любопытной рожи, то ли тем, о чем я даже думать не хотела. А потому, откинув все мысли в сторону, я улыбнулась предстоящему событию — а для меня это было и правда целое событие. Всего раз в неделю я имела возможность скользнуть незамеченной в актовый зал, а потом за кулисье, где располагалось старое, но звучное пианино, которое уже давно не использовали, потому как синтезатор в кабинете для хора куда легче и опциональнее, но для меня инструмент подобного масштаба душевнее. Я скинула сумку на пол, подушечками пальцев проводя по холодному лакированному дереву, слегка улыбаясь в предвкушении. Единственный раз в неделю, всего жалкий час времени, когда я могу посвятить время тайному увлечению — музыке. Сколько тайн ты хранишь, Стефани Мур? Тысячи и тысячи тайн, что закрываются на замок в моем сознании, ключи от чего я выкидываю в море иллюзий, которые разбиваются о скалы родительских «нет» снова и снова. И музыка — моя отдушина. Хотя бы гребаный час… чтобы забываться, нажимая на пыльные клавиши, разбавляя тугую тишину легкими мотивами. Одна клавиша, вторая… Простейшая мелодии просто для того, чтобы я смогла сфокусироваться и насладиться, начиная тихо-тихо петь. Аккуратно и медленно, пугаясь каждого шороха, потому что это — секрет.Меня не должно тут быть. Никто не должен узнать. Это моя маленькая шалость.
Потому что «должна стать успешным хирургом, а не шлюховатой певичкой — это не профессия, а просто фарс. Нужно думать головой, когда рассуждаешь о будущем, Стефани» И я просто кивала, когда мать высказала подобное, стоило заикнуться о том, что мне так нравилась музыка, и, кажется, у меня даже был неплохой голос. Ее ответ был пощечиной — и я даже не удивилась, похрабрилась, переводя тему и улыбаясь той своей выработанной годами улыбкой. Но внутри что-то надломилось. Снова. Каждый раз, как я хочу высказать свое личное мнение матери, которое не похоже на ее. Всегда обречена на провал. Всегда просто кивала. Когда-то все изменится. Правда же? Я прикрыла глаза, напевая легкую мелодию, продолжая нажимать на клавиши, совершенно забывшись под звуки собственного голоса, что магическим образом заполнял все пространство, вытесняя все обиды и горечь, что окружали меня. Один раз в неделю — выдохнуть. Почувствовать себя живой. И потом опять покорять вершины, чтобы преподнести трофеи родителям. Опять надевать маску суки, которая шла в комплекте с ухмылкой и вечно вздернутой бровью. По кругу.***
Мужчина, нет… юноша. Или все же мужчина? Он двигался по коридору медленной размеренной походкой — бесшумно — почти летел, свысока осматривая окружение. Идеальный костюм черного цвета сидел на нем, словно шили точно по его меркам — хотя, так и было, скорее всего, потому что других объяснений такого вида «с иголочки» просто не было. Что он здесь делал? Что забыл в этой самой обычной школе в не самом обычном городе? Ему явно тут было не место — выделялся слишком сильно, особенно учитывая изогнутость губ, что показывали пренебрежение или даже отвращение ко всему, чего касался его взгляд. Но не слух. Эта жизнь бы продолжила свой черед. Она бы продолжила быть такой типичной со своими особенностями для каждого. Тихим ручьем, что двигался строго по своему течению, лишь иногда натыкаясь на развилку. Но все изменилось. В одно мгновение. Стоило его острого слуха коснуться голосу Стефани. Смешанные эмоции. Он усмехнулся, замерев на месте, чтобы прислушаться. Это был такой молодой и мягкий голос, что хотелось прикрыть глаза, наслаждаясь им, словно тягучей сладостью из далеко забытого детства, вновь почувствовав привкус корицы и приторной карамели. Почему голос вызывал такие воспоминания? Такие отпечатки? Или это был не только голос? Он нахмурился, встряхнув головой. Непривычно. Но кем бы тот был, не зайдя глубже? Он снова зашагал по коридору, но уже совершенно в другую сторону — противоположную той, куда ему было нужно. Совершенно с другими мотивами, когда он изначально ступил на порог школы. Почему? Этот вопрос повис в воздухе, не желая даже задерживаться и впускать подобное в голову. Не в его манере. А потому он быстро сократил расстояние, приближаясь к источнику — причине — девушке, чей голос заставил его избавиться от отвращения, что так явно читалось в его лице, сменяя холодным спокойствием, оставляя в глазах толику любопытства — он давно такого не слышал. И дело не в красоте голоса, в его силе — дело в эмоциях, которые передавались так четко, что можно было без слов угадать. Чувства, которые облачали эти звуки — были кричащими — вопящими. Это не просто пение — это попытка умереть и воскреснуть. Разве не привлекательно? Не было никаких эмоций, никаких мыслей. Он просто зашел в зал, погружаясь сильнее в звуки — нет — в чувства, которые заполонили все огромное пространство, ложась приятным грузом на плечи, вызывая легкую ухмылку. Он двинулся ближе, сокращая расстояние между ним и предметом его интереса. Поднялся по лестнице и, наконец, оказался в паре шагов от девушки, что спиной сидела к нему, аккуратно, одной рукой, нажимая клавиши, которым тихо подпевала. Так тихо звучал ее голос, но так громко кричали эмоции — он почти оглох от их количества, но, почему-то, это лишь завораживало, вынуждая облокотиться о стену, продолжая наблюдать — не чувствуя себя преступником — а должен был, так нагло врываясь в чужое личное пространство.***
Что для меня эта музыка — легкая, простая… Ничего критичного, ничего особенного — так обычно завывают под любимые песни, или поют детям, чтобы те заснули. Мягко. Но это, наверное, единственное, что я могла делать без чужой оценки. Быть собой — настоящей. Но дерево скрипнуло, отчего я сильно дернулась — напугавшись, совершенно не ожидая подобного. Ужас вынудил меня задержать на миг дыхание, а сердце бешено забиться. Я не поняла даже, как обернулась, чтобы уже выписать приговор — себе или объекту, что вызвал скрип прямо во время того, как я пела. И, честно. Я ожидала всего. Но не парня, что облокотился на стену, с совершенно безразличным лицом наблюдая за мной, чья челка спадала на одну сторону, прикрывая глаз. Руки сложены в карманы идеально выглаженных брюк, которые сливались с темнотой, становясь почти что самой тьмой, если бы не мраморная кожа, которая будто сияла, оттеняя костюм. Замерла, слушая лишь биение своего сердца, совершенно не понимая, как и что делать. — Прекрасный голос. — выговорил тот, поднимая подбородок, после чего его губы дрогнули в кроткой улыбке, что быстро растворилась, стоило нашим глазам соприкоснуться во взгляде. Я отвела глаза очень быстро — страх все еще парализовал меня. Никто не слышал, как я пою. Никто. До этой секунды. — Что вы тут… делаете? — проговорила я, как смогла сделать вдох, подскакивая с места, чтобы хоть немного избавиться от этого неприятного ощущения его превосходства, потому как он смотрел на меня снизу-вверх, но, на самом деле, выпрямившись, ситуация не сильно улучшилась. — Я же сделал комплимент. Невежливо так сразу переводить тему. — он опустил взгляд, оторвавшись от стены, и сделал шаг в мою сторону, не вынимая руки из кармана брюк. Легкое пренебрежение проскочило на его лице — в его взгляде, вызывая у меня ответную реакцию. — А нарушать личные границы — вежливо? Вы долго тут стояли? — я вскинула бровь, подтягивая вверх подбородок, чтобы открыто взглянуть на этого парня… мужчину? Он выглядел молодо — его лицо было почти что юным, но взгляд и все поведение говорило об обратном — взрослый, самоуверенный, высокомерный. Холодный. Дрожь пробежала по позвоночнику, будто я вышла без куртки в морозное утро, стоило ему взглянуть на меня из-под своих густых ресниц. Я замерла — снова. Но виду не подала, продолжая терпеть его тяжелый взгляд. — Достаточно, чтобы похвалить ваш голос, — все еще надменное выражение на лице, а после, выгнув бровь, он сделал еще шаг в мою сторону. — Я жду. Я нахмурилась, продолжая давиться его взглядом — металлическим, который впивался под кожу, вымораживая меня изнутри. Обычно я была мастером гляделок, но тут… Все поплыло. Резко поплыло, что я захотела упасть назад, подхваченная воздухом, чтобы ощутить качание по волнам — невесомая как пушинка. — Спасибо. — выговорила я — сама, не понимая — как. И резко рухнула обратно, чуть пошатнувшись. Это… что это?***
Он мог сделать что угодно с ней. Мог вообще не разговаривать, но не отметить красоту голоса было бы кощунством — не в его воспитании, которое, в отличии от воспитания девушки, было на высшем уровне. Она даже вызвала у него ухмылку своим поведением — это плюс или минус? Пока сказать точно нельзя, потому как интерес нейтрален. Стоп. Интерес? Он выгнул бровь, всматриваясь в девчушку, что внутри дрожала, хотя всеми силами показывала обратное — интерес. Этот диссонанс вызывал интерес — странно, но так удивительно. Этого не было безумно давно. Он даже забыл о таком чувстве. И это могло даже напугать, только страх — давно забытая эмоция для него. Интерес. И легкое желание воспитать. Дерзость не порок, но в обращении к нему — непозволительно. Именно поэтому он слегка надавил на нее своей силой, подталкивая исправиться, дабы преподать урок — такой крохотный, но показательный. Простая вежливость — это нужно знать и чтить. Интерес. Давно забытый. Особенно подмечая быстро поднимающуюся грудь и расширенные зрачки на молодом милом личике, поджатые пухлые губы в неестественно красной помаде, которая только портила внешний вид девушки. И это еще не обращая внимания на ее внешний вид. Бунтарка. Но он уже знал, что это — лишь образ. Потому что слышал ее голос. Легкая улыбка коснулась его губ, после чего тот медленно кивнул, невзначай поймав запах корицы и карамели, что ударил в нос, вынуждая моргнуть. Не только голос. Она вся. Кто же ты?***
— Рад был услышать, — снова ледяной тон, — прошу прощения за то, что напугал. — констатация факта, и, на самом деле, никакого раскаяния в голосе — вежливость — причем показушная, что хотелось скривиться, но я лишь проморгалась после произошедшего. Видимо, я перетрудилась сегодня на тренировке — бывает. Скачки давления, все дела — будто мне уже больше сорока, а не каких-то восемнадцать. Но… оправдаться было нужно хоть чем-то, потому что ощущения безумно непонятные — не могла даже описать их, а потому скинуть на первое придуманное объяснение — самый простой вариант. Мотнув головой, я было открыла рот, чтобы высказаться дальше — придумав уже что-то едкое, что прокрутилось на языке волчком, набрав побольше воздуха, но… — Вы выступаете? — сказал, как отрезал. Что? — Что? — Я… не… — замешкалась, потому как совершенно не ожидала подобного. Черт, это уже второй раз за пару минут, а я очень не любила, когда мне нечего сказать. Что не так с этим парнем? Какого хрена вообще? — Если Вам будет интересно, я бы обсудил это за чашечкой чая. — Вы типо продюсер? Я после одного комплимента должна растечься и поехать к вам, чтобы, — я подняла пальцы в воздух, показывая кавычки, — обсудить мою карьеру? И многие ведутся? — я говорила на эмоциях, которые резко выплыли наружу защитным механизмом в ответ на мое непонимание происходящего, в ответ на то состояние, которое вызывал у меня он. А он вызывал страх. Хотелось бежать подальше — потому что все нутро кричало про это — требовало, чтобы я скрылась с его глаз, забывая все как страшный сон. А мы ведь просто пообщались пару минут, обменявшись странными фразами. Я не могу так — мне нужно быть в холодном рассудке, держать все под своим контролем — четко понимать и знать. А сейчас я могла лишь едко кидаться не совсем умными фразами или же быстро моргать от резкой смены течения беседы. Беги. Но я продолжаю впиваться в него взглядом, от которого ладони потели, зарываясь в его холодных глазах с проблесками янтаря — кровавого-золотого камня. — Нет, я композитор. — он усмехнулся, вызывая лишь больший шквал моих эмоций, которые перемешивались цветами в одну кляксу непонимания. — Мне было бы, — он сделал кроткую паузу, выпрямился еще сильнее, отчего стал выше на целую голову, смотря на меня свысока — не только своего роста, проговаривая дальше, — интересно… — будто пробуя на вкус, он произнес это с акцентами на гласные, — обсудить музыку с человеком, что так отдается этому делу.***
Чертов врун. Обманщик. Правда ли ему была интересна музыка? Или интересна она? Не утруждайся. Он прекрасно знал свои мотивы, свои желания. Ей Богу, ему было так много лет, что он давно перестал врать самому себе — это привилегия тех, кто стремится — спешит жить, оправдываясь перед самим собой, хватаясь за какие-то нормы морали, выдуманные такими же как они — зачем? Жизнь итак коротка. А когда твое время неограниченно — ты понимаешь истинные ценности. Перестаешь играть роли — облачаешься в настоящее — истинное «я», которое граничит с тьмой — это прерогатива всех бессмертных или именно его? Она вызвала интерес. И ему захотелось узнать чуть больше — в качестве эксперимента. В качестве личного развлечения, потому как жизнь давно утратила краски. Те самые краски. То, что происходило в его жизни сейчас, с кем — лишь еще одно обличие войны, четкой стратегии, которой он так привык следовать — уже машинально. И сегодня даже, заходя в это здание — у него был четкий план — ему нужны были ответы от давнего знакомого. Но он прервался — на миг удивляя самого себя. И ни разу не пожалел, встречая эту особу, что так жалобно пищала, раскрывая свою боль, теперь стоя перед ним — храбрясь, вскидывая подбородок, желая быть выше. Интерес. Может, потому что увидел в ней… отражение себя? — Это шутка такая? — все еще не понимала темноволосая, что всматривалась в него, думая, что найдет все ответы — наивная настолько, что это даже умиляло, вызывая легкую ухмылку. — Не в моих манерах так себя вести. Это искренний порыв. — он мог бы улыбнуться, но продолжал ухмыляться уголком губ, что идеальной линией расположились на белоснежном — почти укрытом снегом — лице. Согласись. — Хорошо. — произнесла та, а после снова заморгала, снимая навалившуюся пелену. — Моя визитка. Позвоните, и мы договоримся о встрече. — он протянул глянцевую карточку черного цвета, где серым был лишь номер телефона, переливаясь на свету, почти бликуя в отражении зеленых — словно еловый лес — глаз девушки.***
Что я должна чувствовать? Как я должна чувствовать? Почему все казалось глупым сном, который всегда забываешь после пробуждения. Но почему все так реально — пугающе реально. Он — наваждение. Иллюзия. Тот, что вызывал мурашки — всем видом требуя бежать, но при этом не давая даже шага сделать — словно прибивая гвоздями к полу. Как? Я, не касаясь его пальцев, дрожащими руками взяла визитку, после чего тот, кротко попрощавшись — я даже не обратила четкого внимания, всматриваясь в кусок бумаги, что зажимала пальцами, удалился, оставляя меня наедине со своими кусающими мыслями. Почему я согласилась? Что это было? Куда пропал весь запал? Вся сила — сопротивление, которое я всегда так умело оказывала. И лишь от его взгляда — замирала. Можно было бы сравнить с матерью, которая затыкала меня одним взглядом, только вот поток мыслей не прекращался, ведь все, что я могла делать — придумывать тысячу слов против, создавая кучу идеальных вариантов событий, где я четко отвечала ей, отстаивая свою точку зрения. Мысли не прекращались. Но он — выключал меня. Мое тело, мои мысли — все испарялось, оставляя лишь его темные глаза, которые почти мерцали, переливаясь. Эта встреча пары минут. Короткий разговор. Тогда почему ощущение, что вся жизнь перед глазами пролетела? Что жизнь в принципе перевернулась? Я засунула визитку в карман юбки, помотав головой, и подхватила сумку, быстро — почти бегом, двигаясь на выход, чтобы скорее оказаться дома и… забыться во сне.
