Кровавая роза

Жизнь в провинциальном городке всегда казалась Лайе Бёрнелл до ужаса скучной. Каждый житель здесь занимал строго определённое место в социуме, согласно своим навыкам и способностям, а занятие передавалось из поколения в поколение. Так, кузнецы обучали ремеслу своих детей, а пекари с ранних лет привлекали молодых помогать в лавке. Относительную свободу получали лишь дети купцов, ведь кроме них богатством никто в городке не отличался. Отец Лайи до недавнего времени торговал тканями в столице, и полученные доходы позволяли девушке избегать тяжёлой работы и посвящать всю себя образованию. С детства у неё развились две страсти: книги и рисование. Отец всегда считал это признаком разносторонней натуры Лайи, но девушка отвечала, что её увлечения идеально друг друга дополняют. Книги давали возможность сбежать от обыденной и такой размеренной жизни в мир опасных приключений, головокружительных романов и интереснейших загадок, а кистями и красками она могла воссоздать эти сюжеты и образы на холсте. К несчастью, беззаботная жизнь закончилась, когда в дом Бёрнелл пришло разорение. Торговое судно мистера Бёрнелла потопили в открытом море вместе с товаром, оставляя купца в долгах и без возможности отплатить разгневанным заказчикам. Лайе, в свою очередь, пришлось озаботиться тем, как помочь отцу в непростой ситуации. Она собиралась найти работу гувернанткой в одном из соседних городов, но пока что брать к себе молодую девушку без опыта и рекомендаций никто не хотел. Отец настаивал, что все проблемы решит удачный брак — знатный жених не поскупится и подсобит купцу деньгами и связями. И хотя такой вариант свободолюбивую мисс Бёрнелл не устраивал, её мнение имело мало веса против рассуждений отца. Когда он уезжал знакомиться с семьёй очередного потенциального жениха, Лайя оставалась дома и посвящала всю себя любимому делу, пока у неё ещё был такой шанс. Она отчаянно старалась не думать о том, какими запретами и ограничениями грозит ей брак: отец слыл либерально настроенным джентльменом, а вот будущий муж и его семья могли придерживаться традиционных ценностей. В таких кругах женское образование сводилось к музыке и вышивке, а главной заслугой считалось рождение здорового потомства. Представив себя в окружении десятка маленьких детей, без привычной книги в руках, Лайя недовольно морщится. В душе ей хочется, чтобы план отца не удался и он вернулся ни с чем, ведь это даст ей ещё хоть немного времени, чтобы найти работу. Она могла бы посетить города побольше, попробовать устроиться в школы или обучать на дому художественному искусству. Погружённая в собственные мысли, девушка не замечает перед собой преграды в виде высокого рыжеволосого парня. Он издаёт возмущённый возглас, но меняется в лице, стоит ему разглядеть, кто так опрометчиво вторгся в его личное пространство. — Лео, прости, — бормочет Лайя в ответ на пристальный взгляд зелёных словно свежая трава глаз. — Я не заметила тебя. Тот отмахивается от извинений и растягивает губы в широкой, добродушной улыбке. Лайя и Лео сдружились ещё в детстве, когда девочка искала уединения в полях за границей городка. Тишина и спокойствие создавали идеальную обстановку для изучения книг или рисования, а отсутствие других детей вокруг защищало её от насмешек. Родители Лео были фермерами, а потому он часто помогал отцу пасти овец или коров неподалёку. В отличие от ровесников, он не смеялся над Лайей из-за её нетипичных увлечений, а активно интересовался, ведь по натуре был очень любопытным, а возможности обучаться наравне с детьми из состоятельных семей не имел. Дружба их перетерпела все испытания временем, и они до сих пор оставались близки, как брат и сестра. — Не стоит. О чём задумалась? — Лео забирает у торговца деньги за проданные овощи с фермы и следует за девушкой по мощёной улице. — Отец должен вернуться сегодня, — вздыхает она, надеясь, что друг всё поймёт без дальнейших объяснений. — Боишься, что он-таки найдёт, кому тебя продать? — усмехается Лео, за что получает ощутимый толчок локтём в бок. — Шучу, шучу. Уверен, ему пришлось бы приплатить, чтобы тебя забрали, с таким-то характером… От второго толчка парню удаётся увернуться, и он разражается заливистым смехом, от которого уголки губ девушки невольно ползут вверх. — Между прочим, я действительно переживаю, — говорит Лайя, стараясь звучать как можно более обиженно. — О, не сомневаюсь. Они подходят к концу главной улицы городка и, не сговариваясь, направляются к своему месту — туда, где они впервые встретились много лет назад. Неподалёку от границы леса в поле расположился раскидистый, старый дуб, крона которого могла уберечь и от летнего зноя, и от осенней непогоды. Массивные корни дерева выступали из-под земли на добрых полметра, позволяя удобно разместиться, а листва волшебным образом оставалась нетронутой желтизной почти до самых заморозков. Лео опускается на землю, упираясь спиной в ствол дуба, и достаёт откуда-то из недр своей сумки два зелёных яблока. Лайя не отказывается: от волнения она с самого утра не могла заставить себя что-либо съесть, и сейчас желудок активно возмущается такому положению дел. Хруст сочных фруктов на время заполняет собой напряжённую тишину, и девушка снова углубляется в размышления. — Эй, — Лео быстро замечает угрюмое настроение подруги. — Всё образуется, слышишь? В конце концов, не все женихи так ужасны, как ты думаешь. — Не все, но большинство. Жёны для них — как собственность, трофей, чтобы хвастаться, а потом убирать на полку, чтобы не отсвечивал. Я никогда на такую жизнь не соглашусь. — Твой отец знает, что ты особенная девушка, — парень по-дружески касается её руки в поддерживающем жесте. — Доверься ему. — Всё равно, — упрямо твердит Лайя. — Я не хочу всю оставшуюся жизнь провести под боком у какого-то мужчины. Хочу путешествовать, учиться, открывать мир… А он будто бы хочет меня заточить в четырёх стенах. — М-да, вот почему говорят, что женщинам вредно читать. Героически вытерпев заслуженный подзатыльник, Лео откидывает огрызок куда-то за дерево и лениво потягивается, на мгновение зажмурившись от ослепительного света солнца. — Если есть что-то, в чём я абсолютно уверен, Лайя Бёрнелл, так это то, что ты никогда не позволишь отнять у себя свободу, — резко посерьёзнев, выдаёт он. — А значит, заточённой в четырёх стенах ты уж точно не окажешься. Его слова вызывают на лице девушки лёгкую улыбку. Даже будучи любителем подшутить над подругой, Лео всегда умел её поддержать и успокоить, говоря именно то, что она хотела услышать. Однако в этот раз душевный покой испаряется, не задержавшись надолго, ведь краем глаза Лайя замечает шевеление со стороны леса. — Это не конь твоего отца? — уточняет парень, нахмурившись, пока жеребец приближается к ним взволнованным, тяжёлым галопом. В седле пусто, и от одного этого факта у Лайи перехватывает дыхание, ведь это значит, что с наездником случилась беда. Она рассеянно кивает в ответ на вопрос друга, и тот мигом подскакивает на ноги, чтобы поймать и успокоить испуганное животное. Варианты проносятся в голове девушки один за другим. Отцу могло стать плохо, он мог попасться на пути разбойникам или того хуже — лесным зверям. Не дожидаясь, пока голос разума отговорит её от опасной идеи, она запрыгивает в седло и забирает у парня поводья. — Ты куда? — Нужно проверить, что с ним. Филипп умный конь, он отвезёт меня на место. — Слезай, я поеду вместо тебя. Тебе не место одной в лесу. В ответ на его предложение конь поднимается на дыбы и разворачивается, устремляясь обратно в сторону леса. Лайе приходится пригнуться, чтобы удержаться в седле на высокой скорости, и она едва успевает бросить напоследок: — Нет времени! Будь она в состоянии хоть немного справиться с собственным волнением, она бы позволила другу поехать, ведь он был прав. В одиночку она вряд ли сможет чем-то помочь отцу — всё равно придётся дожидаться, пока Лео найдёт и приведёт помощь. Однако беспокойство не позволяет девушке формулировать здравые мысли, заставляет подгонять коня всё сильнее и сильнее в надежде успеть. Её можно понять — без отца Лайя осталась бы совершенно одна. Мать её умерла от болезни, когда девочке не исполнилось и десяти лет. Сестёр или братьев у Лайи не было, и они с отцом вдвоём переживали это тяжёлое время, держась друг за друга, как за соломинку. Поэтому девушка не могла позволить себе отсиживаться дома и ждать новостей, пока другие спешат на помощь её отцу. Как только деревья становятся чаще, хрупкое тело девушки до костей пробирает колючим холодом. Влажный, ледяной воздух обволакивает её с головы до ног, кусая раскрасневшиеся щеки и пересохшие губы, оставляя жгучие следы на оголённой коже. Длинную юбку пришлось задрать, чтобы удобнее разместиться в седле, а потому щиколотки и голени тут же начинают ныть в ответ на мороз. Изо рта с каждым выдохом испускаются облака пара, и Лайе думается, что она обязательно простынет. Конь уверенно несёт её прямиком в чащу леса, где солнце уже не может пробиться сквозь плотные кроны и согреть землю, а туман делает всё вокруг мрачным и неприветливым. Где-то вдалеке слышится протяжный, слаженный вой волчьей стаи, и девушка ёжится то ли от холода, то ли от сковывающего душу страха. Деревья становятся всё чаще, а тропа всё уже, и вот уже ветки то и дело хлещут по тонкой, нежной коже лица, плеч или ног. Оставляют за собой неглубокие царапины, но онемевшее тело не чувствует ранок, и Лайя только крепче сжимает поводья в руках, чтобы не упасть на очередном повороте. Торопливый стук копыт эхом разносится по всему окружающему пространству, а больше ничего не слышно: ни пения птиц, ни копошения мелких лесных зверьков в листве, ни стрекота насекомых. Лес вокруг будто давно оставила жизнь, лишь толстые стволы деревьев чернеют в тумане. Наконец, жеребец замедляет шаг, и перед девушкой возникают очертания высоких кованых ворот. Хмурится недоверчиво, ведь никогда не замечала их раньше, несмотря на то, что всю жизнь прожила возле леса и часто гуляла здесь. Вглядывается вдаль, пытаясь различить, что находится за ними, но всё покрыто дымкой, и дальше увенчанных орнаментом прутьев её взору не продраться. (Soundtrack: Petricor — Ludovico Einaudi, Daniel Hope) Оглядевшись, она нехотя спускается на землю и берёт поводья в руку. Тяжёлые створки с противным скрежетом отворяются под давлением её ладони, пропуская девушку внутрь. Филипп послушно следует за ней, стуча подковами по заросшим мхом каменным плитам. Куда бы ни привёл Лайю конь, там явно давно никто не живёт, ведь ни один уважающий себя хозяин не позволит так запустить своё поместье. По обеим сторонам от подъездной дороги раскинулись некогда аккуратные газоны, которые теперь полнятся сорняками и пожелтевшей травой. Кое-где виднеются кусты роз и других декоративных цветов, за которыми едва ли ухаживают: листва бесформенная, а опавшие лепестки горстями лежат на земле. Сердце уходит в пятки, когда девушка видит в тумане угрожающую тёмную фигуру. В силуэте чётко видны рога и непонятные отростки на спине, похожие на демонические крылья. От испуга она отшатывается в сторону и тут же упирается позвоночником во что-то холодное. Резко обернувшись, видит перед собой разинутую чёрную пасть с острыми клыками, и едва останавливается, чтобы не закричать: горгулья оказывается всего лишь мраморной статуей. Под натиском времени она вся поросла плющом, покрылась трещинами и сколами, а каменные крошки осыпались на землю. Нервно сглотнув, Лайя крепче стискивает пальцами поводья и продолжает свой путь. Шаг за шагом, она приближается к месту назначения, но понимает это только когда вскидывает глаза к небу. Прямо перед ней из тумана вырастает громадный, старинный замок, больше похожий на готический собор, чем на жилую площадь. Весь выполненный из тёмно-серого камня, он целится высокими остроконечными башнями прямо в небо. Стены покрыты зелёным мхом, а некоторые стёкла выбиты, и ветер сквозит внутри, порождая холодящий сердце и душу вой. Некоторые из уцелевших в бою с запустением окон украшены искусными витражами, что переливаются на свету. Дорога ведёт прямо к главному входу в замок, и Лайе приходится оставить коня у подножия широкой каменной лестницы, прежде чем постучать. Привычное для богатых домов железное кольцо, закреплённое в грозной львиной пасти, с глухим, но громким звуком ударяется о деревянную поверхность, и девушка слышит, как стук рассеивается внутри. Свод арки над входом украшает тонкая резьба, являя глазу замысловатые растительные узоры, и Лайя разглядывает их, нервно теребя подол платья в ожидании. Внезапно дверь словно бы сама по себе открывается, и девушка пытается вглядеться внутрь, но различает лишь пустую темноту. Бросив последний взгляд на верного коня, она заходит в замок. Вскоре ей удаётся привыкнуть к полутьме, и она осознаёт, что оказалась в парадном холле. Впереди виднеется широкая лестница, разделяющаяся на два пролёта посредине. Все ступеньки от самой первой до последней покрыты запылённым ковром, а перила увиты паутинами. Окружающая тишина подсказывает, что в помещении никого нет, и девушка несмело проходит дальше. — Здравствуйте, — приветствует она на всякий случай, но голос отражается от стен, не встречая отклика. Убедившись, что ей не удалось привлечь внимание хозяев или слуг, Лайя движется дальше, к лестнице, попутно рассматривая некогда роскошное убранство замка. Все предметы мебели, что встречаются ей по дороге, заботливо укрыты пожелтевшими простынями, а вот редчайшей красоты гобелены и холсты покрыты толстым слоем пыли. Художник внутри негодует от такого неуважения, но девушка встряхивает головой, возвращая себе должную сосредоточенность. — Здесь кто-нибудь есть? — вопрошает она, в глубине всё ещё надеясь на радушный приём. — Меня зовут Лайя Бёрнелл, я ищу своего отца. Слова утопают в бесконечном пространстве коридора, и с девичьих губ срывается разочарованный вздох. Она продолжает идти наугад, ступает аккуратно, но быстро: нужно поторопиться на случай, если придётся искать отца по всему замку. Помещение почти не освещено, лишь проникающий сквозь разбитое окно дневной свет пляшет на картинных рамах и запылённых доспехах. В воздухе ощущается чёткий запах сырости, и остаётся только гадать, какое количество плесени можно увидеть на стенах, если поднести к ним факел или фонарь. В конце коридора она обнаруживает винтовую лестницу, что уходит ввысь, к верхушке одной из башен. Что-то подсказывает ей идти туда, но Лайя медлит. — Эй, кто-нибудь! — зовёт девушка, уже ничуть не надеясь на ответ, но вдруг слышит откуда-то сверху заветный голос. — Лайя? — Да! Папа, это ты? — Что ты здесь делаешь? Хриплый, едва слышный голос вынуждает быстро-быстро перебирать ногами по ступенькам невзирая на колющую боль в боку и отчаянно колотящееся в груди сердце. Девушка минует один пролёт за другим, даже не пытаясь считать и смотреть по сторонам, и вот, наконец, видит перед собой мощную железную дверь с решеткой на уровне глаз. Лайя тут же приникает к холодной поверхности и заглядывает внутрь, тщетно пытаясь унять своё волнение. — Папа! Ты в порядке? — Лайя, тебе опасно здесь быть! Этот замок, он… — Кто тебя здесь запер? — девушка старается отворить дверь, но та заперта на ключ и не поддаётся на её слабые попытки. — Уходи отсюда сейчас же! Хозяин замка, он… — настаивает мужчина, но Лайя упрямо мотает головой. — Я никуда без тебя не уйду. Что бы ни случилось, это какая-то ошибка, я поговорю и всё улажу. — Он чудовище! — понизив голос до шёпота, предостерегает мистер Бёрнелл, но встречает лишь непонимание в карих глазах. — Лайя, прошу, оставь меня и поспеши домой, тут опасно… Его речь вдруг прерывается, а взор наполняется таким ужасом, который девушка не испытывала, наверное, никогда в жизни. Мужчина отступает назад, прислонив одну руку ко рту, и качает головой, будто умоляя что-то или кого-то не приближаться. На дверь падает человеческая тень, и Лайя разворачивается всем телом, оказываясь прямо напротив того, кто вселил такой страх в душу её отца. Перед ней — высокий и статный мужчина лет тридцати на вид. Он облачён в дорогой, парадный наряд: классический тёмно-синий сюртук, расшитый жилет и шёлковый шейный платок. Черты у незнакомца строгие: тонкие губы сжаты в плотную полоску, брови нахмурены, а угрожающий взгляд серо-голубых зениц буравит девушку. Каштановые волосы аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий, ровный лоб. Несмотря на то, что ни поза мужчины, ни его лицо не выражают ни толики агрессии, от него исходит такая угроза, что Лайя ощущает, как её внутренности сжимаются в тугой узел. — Мой отец ни в чём не виноват, — прочистив горло, она старается звучать как можно увереннее, но дрожь в коленках выдаёт её волнение. — Пожалуйста, отпустите его. — Этому не бывать. Голос хозяина замка жёсткий, не терпящий возражений и непослушания. Он разносится по башне и отталкивается от испещрённых временем стен подобно грому, а у Лайи тут же сердце в пятки уходит. Кажется, что перед ней стоит сама смерть. Один неверный шаг, одно лишнее слово — и она упадёт прямо в когтистые лапы, откуда живой уже не выбраться.