wdywfm?

Иногда так бывает. Случается. Происходит по воле кого-то свыше, когда никто уже ни на что и не надеется. Молитва, произнесенная уставшим голосом в сотый раз за день, иногда доходит только через десятилетия или даже столетия. Кто-то свыше, ласково улыбаясь одними глазами с пушистыми бледными ресницами, слушает просьбу и спустя столько лет надежд позволяет себе взмахнуть рукой и пустить то самое желание обратно вниз — теперь уже исполненным и ожидающим похвалы. В ту ночь Кикио выпала такая честь — стать продолжательницей рода известной фамилии своего мужа. Это должен был быть их первенец: служанки бегали туда-сюда по просторному особняку с сухими ватными полотенцами и кувшинами воды, горячей и теплой; дворецкие лишний раз старались не заходить во владения господина, предпочитали стоять снаружи, не попадаясь на глаза Мике, огромному псу с обезумевшими глазами — но тот, казалось, тоже понимал всю значимость сегодняшнего дня, поэтому тихо дремал под деревом возле ворот. Господину было не до его просьб с поиграть, как и слугам совсем не хотелось стать закуской. Сильва был сам не свой — наверху слышались стоны жены и крики, полные отчаяния и боли. Схватки продолжались с незавидной частотой, но приглашенные доктора только радовались — малышу уже не терпелось выйти наружу, увидеть отца и мать в глаза, сделать свой первый глоток воздуха, наполнив легкие кислородом, и зарыдать. Как потом будут передаваться слухи среди прислуги и дворецких, госпожа Золдик испустила свой последний полный боли крик спустя двенадцать часов после начала схваток. Счастливая улыбка залила ее румяное и осунувшееся лицо, когда ей передали поскуливающий сверток. — Поздравляю Вас, госпожа! — скажет тогда медсестра, аккуратно складывая испорченные ткани и полотенца подальше от женщины и ее новорожденного сокровища. — Девочка такая славная! Вылитая Ваша копия! И в ту секунду улыбка на лице померкнет лишь для того, чтобы губы искривились в ужасающей гримасе, и госпожа завопит. Новорожденный комочек испуганно взвизгнет, повторяя мелодию матери, и зальется небывалым криком, требуя к себе внимания. Слухи поползут дальше, за пределы поместья, туда, где их не достанет даже Мике, навостривший облезлые уши. Длинный язык машинально оближет половину собственной морды, задевая даже растительность на рядом стоящем дереве. Что же это было? Неужто госпожа? Пройдет еще час, а то и меньше — Кикио будет крепко спать, овеянная успокаивающим нэн одного из врачей; нежный кряхтящий комочек будет мурчать в своей постели под присмотром отца, дедушки и медсестры; а слухи так и продолжат распускаться в поместье легендарных убийц. Сначала о них расскажут медсестрички, потом служанки и дворецкие, а за ними — приглашенные гувернантки и няньки. Кто-то всплакнет, кто-то предложит открыть шампанское, чтобы отметить это дело, которое непременно попадет во все первые полосы всех газет. Об этом будут говорить все и везде. Первую полосу газет будут звать Иллуми Золдик, и она по праву будет наречена самым чудесных желанием из всех — первой девочкой в семье Золдик за почти четыре сотни лет.

***

Иллуми только шесть лет, но газеты все еще не отстают ни от ее семьи, ни от нее в частности. Отец переводит ее полностью на домашнее обучение, нанимает лучших учителей, проверяя каждого лично. Ему не нужна крыса, которая продаст его дочь за несметные сокровища первой желтой прессе. Конечно, все понимают, что случится, уйди Иллуми против своей воли и без сопровождающих за ворота территории — несказанный тотальный конец света, который включит в себя и самого отца прекрасного сокровища, и деда, который гордится тем, что первый за такое время застал — с гордостью — девочку. Девочку, которая исконно будет носить их фамилию. Юная госпожа только-только учится не плакать, когда хлыст рассекает ее спину, а яды заставляют забиться в конвульсиях, но отец уже позволяет заходить в свой кабинет. Там — полно всякой всячины, за которые цепляются округлые глазки, распахнутые в искреннем восторге. Ресницы трепыхают, стоит поднести поближе к лицу банку с заспиртованной головой, и уголки губ малышки тянутся чуть вверх. У папы так весело и интересно, не то что у мамы в покоях. Там теперь вновь много полотенец и тряпок, служанки снуют туда-сюда, едва не спотыкаются об ковры и саму Иллуми. Цубоне подхватывает черновласку под мышки и спешит усадить на диван в гостиной, угрюмо смотрит на красавицу, но глаза ее смягчаются, стоит Золдик поднять свое личико на дворецкую. — Я мешаю, Цубоне? — она смотрит на лестницу, по которой поднимаются несколько врачей в сопровождении деда. Странно. Дедушка же обещал провести этот день с ней, пока у папы дела на работе. — Ни в коем случае, Иллуми-сама, — женщина присаживается на одно колено и расправляет симпатичный черный сарафанчик на коленях юной госпожи. Вчера отец рассек ей хлыстом бедро, пришлось наложить четыре шва, но Иллуми довольна собой, не проронила ни слезинки. — Просто сегодня очень важный день. — Такой важный, — недовольно щурится девочка, — что дедушке некогда со мной поиграть? А маме? Можно я пойду к маме? Цубоне вздыхает, вставая. Отрицательно качает головой и приглаживает выбившуюся прядь за ухо — волосам юной госпожи может позавидовать вся Падокия. Золдик смотрит на второй этаж, слышит крик матери и замирает. — Ваша матушка пока не в состоянии повидать Вас, Иллуми-сама, — честно говорит старуха и берет малышку на руки. Иллуми обвивает шею дворецкой, и Цубоне не в момент представляет, что когда-нибудь такими же движениями юная госпожа будет убивать, точно, резко и целенаправленно. — Она занята тем, что помогает Вашему брату наконец встретиться со всеми вами. Вы ведь хотите этого? — Не очень, — честно признается Иллуми, — но я бы хотела на него посмотреть, Цубоне. Я могу с ним поиграть завтра? — Боюсь, — вздыхает женщина и выносит ребенка на огромный задний двор с детской площадкой. В песочнице на солнышке дремлет облезлый котяра, но, заслышав чужие голоса, подскакивает, рассеивая песок в воздухе, и исчезает в кустах, — что пока это невозможно. Иллуми-сама, он же совсем кроха. — Кроха... — повторяет за женщиной девочка и разминает ножки, направляясь к площадке. Где-то вчера она оставила тут свою иголку, которую папа привез из Йорк-Нью на прошлых выходных. — Да, юная госпожа, совсем еще кроха. Вы тоже такой были, — улыбается Цубоне. — Как думаете, у Вас получится защитить его? Золдик роется в песке, пока пальцами не чувствует жгучий укол — а вот и нашелся подарок, интересно, как кот на нее не налетел. Тонкое изделие кочует между измазанных в крови пальцами, Иллуми смотрит на зелень вокруг и становящийся красным песок под ней. Когда отец только-только позволил Иллуми заходить к нему в кабинет, он сказал, что нет ничего важнее семьи. Это именно то, зачем она тут?

***

Иллуми только-только исполняется двенадцать лет, но отец не перестает ее баловать ни единой недели — в понедельник Гото забирает новое платье, расшитое черным кружевом, из ателье, а в четверг отец возвращается с задания с ярким свертком в руках. Девочка с трепетом в длинных пальцах выуживает из дорогой бархатной коробки серебряную заколку, украшенную россыпью изумрудов. Все в семье прекрасно знают, что старший ребенок не жалует никаких украшений, не считая игл, бережно лежащих в шкатулках на шкафе, но яркие и несомненно дорогие безделушки грудой хлама хранятся в гардеробной в надежде, что юная госпожа когда-нибудь наденет их на свою тонкую шею, чтобы выйти покрасоваться в свет. Сильва уже берет ее на приемы разного характера — тут празднует день рождения давний "друг" семьи; затем банкетный зал вмещает в себя сотни гостей, но Иллуми в черном строгом платье и с гордо поднятым подбородком все равно становится звездой вечера, хоть девчонке и не терпится скорее спрятаться за сильную спину отца, который присматривает за Миллуки; а через неделю один из партнеров Золдика приглашает его вместе с семьей на званный ужин. Помимо них за столом теснятся еще множество убийц разных классов и мастей, но Иллуми едва ли запоминает хоть одного — она заранее просчитывает, где ей могут пригодиться эти связи, поэтому, печально склонив голову, приходит к выводу, что никто из собравшихся не может даже рядом стоять с силой отца. Миллуки сидит рядом и обиженно смотрит за королевские креветки, до которых не может дотянуться (Иллуми учтиво спрашивает у младшего брата, не подать ли ему блюдо, а, получив просящий кивок, тянется за морепродуктами и поправляет младшему выбившуюся бабочку). Мама сидит подле отца, громко смеется с каждой шутки и так же часто гладит выпирающий живот. Внутри теснится еще один малыш, и Иллуми без каких-либо видимых эмоций на лице смотрит на пинающийся комочек. — Цубоне сказала, что мне придется защищать Миллуки, — говорит девочка через неделю, поезжая с отцом на задание. В доме вновь служанки носят все те же белые ватные полотенца и кувшины с водой, но мама пока еще в состоянии встать. Срок ставят через два дня. Сильва удивленно моргает и тянется вперед, чтобы затянуть потуже кожаную лямку на плече. — Тебя это тревожит? — басом спрашивает отец. — Миллуки младше, понятно, что иногда ему будет нужна в чем-то твоя помощь, когда меня, или Кикио, или моего отца не будет рядом. Однако это не... Иллуми перебивает, не смотря в глаза. — Значит ли это, что мне надо будет защищать и его тоже? — бурчит Иллуми и перехватывает руки отца, начиная поправлять лямку самостоятельно. Не то чтобы ей не нравилось поучать Миллуки в вопросах конспирации и правильно ставить захват, чтобы переломить противнику шею одним резким выпадом, но тот слишком — слишком — часто ноет. Просто Иллуми не любит поддаваться и жалеть. Даже родного брата, которого ночью приходит проведать и спросить о самочувствии — она говорит: "Прости, перестаралась, просто на чистых рефлексах. Больше не болит?", и Миллуки прощает ей все. Отец хмурится. — Может, ты сможешь передать это дело Миллуки в таком случае? — Миллуки! — оскорбленно выдыхает Иллуми. Мысль, что брата могут где-то поджидать с целью убить (Миллуки не обладает какой-либо физической одаренностью, как бы отцу и деду этого ни хотелось), заставляет сердце гонять кровь в два раза быстрее — Иллуми почти кожей чувствует ту теплую кровь, которую она выпустит из сонных артерий убийц, посмевших тронуть ее брата. — Ты ведь сам знаешь, что он не сможет, отец! А раз он не сможет, то мне, как старшей сестре, придется сначала спасать его, а потом и другого брата! Как долго! И совсем глупо! На лице трансформатора появляется легкая улыбка. Он поднимает большую ладонь и легонько гладит дочь по волосам, задевая большим пальцем светлый лоб, стараясь все делать аккуратно, чтобы не выбить из строгой длинной косы пряди. Конечно, прическа в любом случае под конец миссии будет похожа на воронье гнездо, но пока юная госпожа может покрасоваться перед отцом и водителем, Сильва позволяет ей это. В конце концов когда-нибудь ей придется повзрослеть и покинуть семейное поместье. Хоть в голове Сильвы это звучит больше как насмешка — он будет знать о каждом шаге, каждом вздохе, каждом неровном взгляде, — мужчина все равно старается держать лицо. Машина останавливается. Ближе к ночи Иллуми с отцом возвращаются с задания — слуги встречают мужчину сменной одеждой и готовой горячей ванной, как и Иллуми. На втором этаже толпятся врачи, снуют в одну небольшую кучку и наперебой твердят одно единственное: "Госпожа родила! Сильва-сама! Иллуми-сама, у Вас появился еще один брат!", несмотря на то, что срок ставили немного позже. У малыша волосы белые, как январский снег, а глаза не уступают отцовским в синеве и глубине. Иллуми чувствует себя уродливо, смотря на истошно вопящий комок пеленок, и даже неловко прикрывает пылающие от жары щеки. Матушка кряхтит, любовно оглаживая новорожденного сына, и медсестры в панике отходят, заслышав истеричное "Только попробуйте использовать нэн! Переубиваю! Разорву в клочья!", и с мольбой смотрят на господина. Сильва лишь взглядом просит Иллуми пойти в комнату, отдавая приказ гувернантке расчесать юной госпоже волосы. Чуть позже Золдик тайком проникает в родительскую спальню: обессиленная матушка спит, стиснув в бледных руках тонкое, как рисовая бумага, одеяло, а в рядом стоящей кроватке сопит беловолосый монстрик — именно ему выпадет честь стать наследником всего клана Золдик, раз уж Иллуми родилась женщиной, а Миллуки — физически слабым. Девочка кончиком острого ногтя тыкает Киллуа (так сказала гувернантка, укладывая мокрые после душа волосы в расхлябанную косу) в щеку, наблюдая за братом. Тот недовольно ворчит носом, стараясь поймать убегающий сон, и оглушительно чихает. Мама не просыпается, и Иллуми берет, укачивая в сладкой колыбельной, будущего наследника. Если Миллуки выпадет честь защищать его от внешних бед, как послушного старшего брата, то Иллуми непременно вызовется защищать их обоих от всего. Она старше, она — пока что единственная львица в этом прайде, не считая матушки, которой совсем не до исполнения этой роли. Киллуа ворочается в нежных руках, что часами ранее драли на голую кожу агрессивно настроенных собак и сворачивали в хрусте шейные позвонки по часовой стрелке, и притихает. Сердце Иллуми делает кульбит, на лбу проступает капля пота от осознания ответственности. Она держит на руках весь мир, всю надежду. И именно в тот момент для нее действительно нет ничего важнее семьи.

***

В восемнадцать лет Иллуми чувствует, как ответственность, данная в шутку когда-то отцом, теперь начинает давить с небывалой тяжестью. Миллуки тринадцать, Киллуа чуть больше шести, а последующим погодкам, Аллуке и Каллуто, по пять и четыре, но они уже цепляются за длинную юбку старшей сестрицы едва ли не чаще, чем за материнскую. Киллуа везде старается ей угодить, следует по каждой неровной дороге, а Аллука так же активно следует за старшим братцем, иной раз просясь на ручки. Иллуми с улыбкой выполняет все выпрашивания, не подпуская к Нанике Миллуки (Нечто улыбается, позволяя приказывать, но все, что загадывает Иллуми — это "отдохни, Аллука, милая"). К отцу все чаще приходят деловые партнеры, все чаще Иллуми их обслуживает, если это так можно назвать. Золдик не улыбается, сухо кивает на лестницу, ведущую на верхние этажи поместья, а на вопрос "Не сопроводите ли?" отвечает перебивающим "Нет, дела". Дел у нее в последнее время почему-то нет — она не отказывает Миллуки поиграть в какую-то недавно вышедшую игру два на два, совсем не понимая, куда идти и что делать; Киллуа требует нападать на его песочные башни, хватая Аллуку за рукав толстовки, Иллуми — за рукав воздушного летнего платья, и юная госпожа следует всему, лишь бы эти два голубоглазых сокровища не заплакали и не затаили на нее обиду; а Каллуто хоть еще и недостаточно взрослый (если честно, Киллуа просто не любит брать его играть), но Иллуми никогда не отказывает матушке в помощи посидеть с ним, даже больше, каждое утро стучится к ней в опочивальню, слегка улыбаясь, уточняя, стоит ли ей забрать младшего брата на задний двор порезвиться на качелях. — Ох, милая моя! — нежно щебечет матушка, смешивая в колбе яды, способные парализовать за долю секунды стаю острозубых китов, и гладит свою прелестницу по щеке. В глазах, не скрытых специальными очками, плещется тревога, но Иллуми отмахивается — право, матушке свойственно волноваться часто и по пустякам. — Я так рада, что ты у меня есть. Мое настоящее сокровище! Как жаль, ах, как жаль, но что я могу поделать... Иллуми давит в глазах нарастающий вопрос ("Что жаль?..") и забирает Каллуто. Тот обвивает сестру руками и тихо интересуется, во что они будут играть и не присоединиться ли к ним потом Киллуа. — Только без Аллуки, — тихо добавляет брат, и Иллуми перехватывает маленькое тельце в руках. — Он нравится Киллуа больше, чем я. — Глупости, — только и может возразить Иллуми. — Он любит вас одинаково. — Нет, — шепчет мальчик, — это неправда. Он любит тебя и Аллуку. Аллуку больше меня, но тебя — больше, чем всех! В сердце скрипит тревога загнанной птицей, бьется об прутья клетки — сначала отец, теперь братская любовь. Если бы ей сказали, что было бы немного сложнее, чем предполагалось, что бы сделала девушка? Ответа нет. Вечером отец просит сходить на встречу к его старому партнеру. Почему они будут там только вдвоем и в дорогом ресторане, Иллуми не уточняет, потому что она не глупая. Такое лежит на поверхности, и, кажется, все в этом доме понимают, что если Сильва любит Киллуа как продолжателя своего бизнеса, дела и фамилии, то Иллуми должна выполнять свою главную функцию — она должна быть женщиной. Такой же кроткой и послушной, когда когда-то была Кикио. "Свиданье" продолжается не долго — Иллуми терпит весь этот показушный ужин, не притрагиваясь ни к чему, что сама же и заказала, лишь потягивает воду, а когда в такси чужая рука многозначно ложится на ее худую коленку (она ощущает, как чужие пальцы очерчивают заросший шрам от лезвия), водитель едва ли успевает заметить летящие сзади иглы. Ровно три — в лоб, в правый глаз и горло. Иллуми приказывает: "Не смей меня трогать", и кукла послушно выходит из машины на полном ходу. Даже находясь в салоне, Золдик слышит, как хрустят ребра, попавшие под чужие колеса. Мозги не ототрутся от шоссе еще очень долго, но девушке плевать — она перебирает в пальцах оставшиеся сокровища, раздумывая, хватит ли ей на то, чтобы подчинить себе водителя, если тот посмеет сказать лишнее слово. Дома отец прожигает ее взглядом. Долго и молчаливо, но Иллуми не была бы его дочерью, если бы ее согнуло напополам от этого. Она стоически терпит — даже не пытается отмыть засохшую кровь из-под острых ногтей, но и в ответ не смотрит. Выжидает, но не чтобы накинуться на хищника крупнее, нет, выжидает момента вернуться обратно к себе. Отец смотрит и тоже ждет. Проходит, кажется, полчаса, а потом вкрадчивый и громкий бас разрезает тишину комнаты напополам. — Я понимаю, — строго говорит Сильва, — что тебе такое, возможно, не по душе, дочь моя. Но ты помнишь правила, и я рад, что тебе не надо их повторять. — Отец... — И все же, — с нажимом перебивает трансформатор, и Иллуми больше не смеет перебивать, — ты сделаешь так, как того хочу я. Надеюсь, ты это понимаешь в полной мере. Ступай. В ту ночь девушка не спит, выжидает того, что будет завтра. Служанки приходят с новым роскошным платьем и ожерельем в россыпи дорогущих камней (такие стопками пылятся в гардеробной) и просят снять тяжелые ботинки, которыми Иллуми любит давить черепа поломанным игрушкам. Цубоне стоит поодаль, она тут вообще не при чем, но Золдик чувствует искренние извинения дворецкой за то, что она все понимает, но сделать ничего не может. Иллуми думает, что хотела бы вернуться в то время, когда папа катал ее на своей крепкой шее и учил препарировать трупы. Она хотела бы снова выворачивать руку Миллуки, но вместо того, чтобы ломать ее, отпускать и с непроницаемым лицом говорить: "Еще раз. Отклонение совсем никакое". Хотела бы держать Киллуа на руках и думать, что вот оно, то самое, ради чего она родилась. Хотела бы оправлять джинсы Наники и говорить "Я поглажу тебя в любом случае, тебе не стоит исполнять желания". Хотела бы вырезать с Каллуто журавлей из бумаги и показывать, как надо, потому что старше, а на самом деле ничего не смыслить ни в оригами, ни в том, как красивее сделать поделку. Хотела бы... Иллуми смотрит в зеркало, но не видит там себя.

***

В двадцать четыре мир кажется серее и несправедливее, чем он есть. Иллуми уже не помнит, когда отец в последний раз хвалил её, хотя, наверное, прошло больше шести лет. Золдик не считает такие глупости, в конце концов ей не пять лет, не десять и даже больше не пятнадцать. Она уже давно не носит те дорогостоящие платья из нежного кружева и атласа, все золотые украшения были отданы матери, Аллуке и прислуге (она помнит глаза Аманэ, когда "за хорошую работу" Иллуми принесла ей кольцо с сапфиром), но свидания почему-то продолжаются. Девушка заготавливает иглы каждое утро, чтобы вечером в случае чего они оказались прямо в голове у очередного нерадивого кавалера. Кубик льда в роксе тает, и Иллуми обводит длинным черным ногтем край бокала. Что она тут вообще делает? Разве она не должна уже находится в пыточной? Радует только то, что одно из этих самых поганых встреч придется отменить ввиду физического насилия. Интересно, что будет использовать отец (мать вряд ли подключится к данному унижению) — розги или трубку внутрь, по которой через секунду вдарят вольты тока? План хоть и так себе был, как признался даже сам Киллуа, но на другой у них не было времени. Трансформатор прекрасно понимал, что если Иллуми примет не его сторону (а ей бы пришлось выбирать хоть что-то), то кануло бы все в лету. На его счастье Золдик любила больше все же его и крошку Аллуку, хоть и скрывала это, аргументируя, что "мои братья превыше всего". Итог был прост до ужаса — Иллуми надо было сделать вид, будто она рвется всеми силами испортить планы Киллуа, хотя стоило Цубоне вместе с моноклем, через который велась слежка, отвернуться, девушка нырнула в машину и завела ее. — Тебе точно ничего не будет от отца? — тихо поинтересовался Киллуа на заднем сидении, приглаживая кудри уснувшей после лечения Аллуки. Иллуми молча вырулила на ровную дорогу и чуть переустановила зеркальце заднего вида, продолжая ехать по пустому ночному шоссе. — Будет, — без лишних эмоций ответила она, и трансформатор содрогнулся. — Конечно, будет. — Но ты обещала!.. — Киллуа, — тихо отрезала Иллуми, переводя взгляд с зеркала обратно на темную дорогу в подсвете фар Мерседеса. Больше она не поворачивалась. — Тебе стоит не тратить попусту воздух и подумать о том, что скажешь своему другу, как только Наника исполнит желание. И что будешь делать после. Киллуа удивленно взглянул на сестру. Лохматый, уставший и в грязной одежде он был похож на бездомного щенка, который раньше жил припеваючи, а потом злые хозяева выкинули его на свалку. — Делать после? — Почему ты строишь из себя глупого? — вздохнула девушка. — Разве это не понятно? Я буду играть до последнего. А ты... — А я позабочусь об Аллуке. Голос был тверд, но Иллуми, ввиду того, что прожила и почти собственноручно воспитала Киллуа, услышала, как брат дрогнул. От осознания того, что скоро все полностью поменяется — и не видать больше ни дома, ни отца, ни... ни сестры. — Да, Киллуа, — кивнула Иллуми напоследок. Вдали виднелись огни города, — тебе придется позаботиться и об Аллуке, и о Гоне. Чудо случается, разносится по округе больницы, и пока Аллука возвращается в сознание, Иллуми смотрит за этим волшебством с крыши какой-то многоэтажки, чтобы парой минутой после уже подходить к больнице. Убивать охрану не хочется, со временем в Иллуми проснулось что-то материнское, но они не позволяют ей пройти дальше, поэтому девушка достает свои иглы. Когда в горле сухо перебираются правила загадывания желаний, Иллуми почти грустно. Она прекрасно их знает, а работать на показуху отцу — дело такое себе, честно говоря. Золдик сглатывает. — Я сам позабочусь об Аллуке, сестра. Наника! — кричит Киллуа, и в его глазах (таких отцовских) девушка видит слезы скорой разлуки. — Отправь... Отправь Иллуми домой! Они переглядываются, чтобы через секунду Иллуми уже взирала на родителей и младшего брата. Но это только через огромное, по их меркам, время — до этого Киллуа успевает расплакаться и шепнуть только для любимой сестры одно единственное слово. Золдик еще молода, но это слово она слышит почти всю свою жизнь. "Прощай!" Иллуми хмыкает и отставляет стакан подальше. На дирижабле какая-то закрытая вечеринка, тут легкая музыка, полный бар и пьяные лица, но Иллуми хватает лишь одного своего дорогого наряда, чтобы ее пропустили без взятки. Рядом хмыкают и придвигается барный стул. — И все? Ради этого ты вырвала меня с Небесной Арены? — Хисока цокает языком, но Иллуми прекрасно знает, что в нем нет и капли злости или обиды. — Иллуми-Иллуми... Я-то думал, будет, как в кино. А ты оставила меня в лесу разбираться с кучкой прислуги и, заведя мотор, упорхнула спасать весь мир. Кто так делает, м? — Вырвала с Арены? — спокойно отвечает вопросом на вопрос девушка. — Мне казалось, ты сам заинтересован в том, чтобы спасти Гона. Я ошиблась? — Ах, эти твои женские штучки очаровывают меня! — смеется с хрипцой мужчина, резко переводя тему, чтобы смутить манипулятора, но девушка держит лицо, медленно отворачиваясь обратно. — Лучше скажи, что ты будешь делать дальше? — А это только мои заботы, — выдыхает она, смотря на ночной город через стекло. — Только мои и ничьи больше. — Позволь мне угадать, — Моро корпусом поворачивается к убийце, и Иллуми смотрит на него с неким уставшим любопытством, думая, как его, клоуна, вообще сюда пропустили. Персонал не заметил? — На глаза папочке тебе лучше больше никогда не попадаться. Поэтому сейчас ты какое-то время будешь скрываться. Иллуми хмыкает, отворачивается. — И это все твои фокусы? Тут и мозгов не надо, чтобы понять. Отец сто процентов все уже знает. — Ты ранишь меня в самое сердце, Иллу, — мурлыкает ей на ухо придвинувшийся Хисока, и Иллуми молча отодвигается. Проще самой встать и уйти. — Как так вообще получилось, что мы почти женаты, а я не встречался с твоим отцом? Золдик замирает и во всю смотрит на мужчину, пытаясь прикинуть, всерьез ли он ляпнул такой бред или ей только показалось? Однако Моро выглядит довольным, как кот, обожравшийся миской сливок, и в глазах ни капли смеха — он предельно серьезен, намеренно льнет к девушке ласковым сторожевым псом, охотно зная, что старшему ребенку Золдиков никогда не надобилась ни одна подмога. — Мы даже не друзья, — грубо отрезает Иллуми. — О какой женатой паре может идти речь? — Как же? — вздыхает трансформатор. — Разве ты не влюбилась в меня с первого взгляда в том прогнившем закоулке Метеор-сити? — Нет. — Это я был, получается? — и смеется, запрокинув голову. Иллуми мысленно отрезает ему язык и запихивает в глотку, хотя она уверена, что отсутствие данной части никак не помешает Моро трепать своим помелом. — Ах, Иллу, я знаю тебя десять лет. Ты тогда была в таком очаровательном кимоно, жаль, те негодяи чуть его подпортили. Ты зашила его? — Слуги выкинули ту тряпку. Шитье было ни к чему — хлам, отец подарил мне новое. Золдик одергивает себя. Сколько раз за полчаса она упомянула отца, а как представиться возможность смотреть ему в глаза, то Иллуми сразу же даст заднюю. Что-что, а кредо семьи никогда еще не было обманчивым — не бороться с тем, кого не можешь победить. Девушка берется за бокал и уверена делает глоток. Хисока хмыкает и отворачивается. — Ты же юная госпожа, Иллуми, — парирует Моро и отпивает. — Почему ты думаешь, что Сильва будет зол? В конце концов ты делала то, чему тебя учили всю жизнь — ты защищала семью. — От своей же семьи. — Годы проходят, Иллуми, — серьезно отвечает Моро, и Золдик даже косится в его сторону. Редко трансформатор болтает что-то умное. — Ты больше не его маленькая принцесса. — Я не... — Ты больше ничего ему не должна. И встает. Рядом под стаканом остается купюра и заигрывающая записка. Иллуми честно обещает выкинуть ее, но, как только Моро исчезает, она подцепляет ее между пальцев и смотрит на кривые росчерки. Тяжело вздыхает и крутит по бокалу острым ногтем. Гон жив. Киллуа счастлив, а Аллука наконец-то может быть самим ("самой", исправляет себя сестра) собой. Миллуки должен передать ей информацию о ситуации дома, он тоже в курсе всего. Где-то Каллуто отчаянно ждет звонка об итоге этой маленькой войны и точно переживает. Иллуми знает это — в конце концов именно она научила его этому чувству. Иллуми встает, и грудь ее полна решимости быть собой. В телефоне слышится пару гудков, а потом грозный бас, и Иллуми стискивает пальцы, чтобы не послать все к черту. Слишком поздно. Иллуми Золдик, о которой больше двадцати лет назад писали на каждом клочке бумаги, смотрит на корявое "Будь еще чуточку смелее, любовь моя." и говорит: — Отец. Иллуми двадцать четыре. И она так сильно устала быть кому-то чем-то обязанной.