Para ti.

Волосы пахнут мятным шампунем и на свежей одежде расцветают округлые влажные пятна. Душ смыл все запахи и стёр усталость, оставляя лишь тень удовлетворения от недавней битвы, след которой — разрушенный в хлам заброшенный завод на другом конце города, руины которого впитали в себя переплетение реацу шинигами и мощнейшего из пустых, их крови и злые, жаркие эмоции, без которых никто уже не может жить спокойно. Это зависимость хищных зверей, не способных жить без стычек и сравнений сил и длинных клыков. И Ичиго не может заставить себя слезть с этой иглы, заняться учёбой как раньше — не отвлекаясь каждые полчаса. Парень падает на кровать, а та охотно ловит его, мягко пружинит. Вот сейчас он как обычно утонет в уюте спокойного дома, замершего в послезакатный час в дремотной тишине, окончательно перестанет кровь кипеть от адреналина и придёт восхитительно крепкий сон. Да только на подушке лежит что-то постороннее, с совершенно чуждым на территории временного шинигами запахом. Ичиго приподнимает голову и выдёргивает кусок ткани для опознания, но и без этого моментально узнаёт поношенную куртку Гриммджоу. Придурок скинул её, красуясь и хвастаясь мускулатурой и крепкой броней рессурексиона, а затем слинял в чёртову пустыню. Где совершенно точно найти замену подобному элементу гардероба — дело сложное. Тогда Куросаки без раздумий прихватил чёрно-белую куртку с намереньем впихнуть обратно дурному кошаку. Потому что он всегда возвращается. После хорошего душа запахи воспринимаются ярче, чётче, и так легко разделяются на различные составные, так что Ичиго просто не может противиться странному тяготению: прижимает грубую ткань к лицу и вдыхает глубоко. И ругается сквозь сжатые зубы. Пахнет звёздами и горьким песчаным ветром, от которого его губы выглядят грубыми, жёсткими, как и весь он сам. Кровью, тёмной реацу арранкара. Терпким звериным мускусом. За всем этим неизбежно память подкидывает неповторимый безумный смех и колкий взгляд синей бездны, пробирая до мурашек и сдержанного стона. Убийственная пластика. Не уследи за быстрым изящным движением, позволь лишь секунду промедления, забудь взвинтить реакцию до предела и неизбежно огребёшь по-страшному. Но заместо страха под кожей разгуливается совсем иное сильное чувство. Пальцы сами спускаются вниз, туда, где тянет желание. Мозг упрямо воскрешает в памяти ощущение чужих ладоней на коже, крепких и горячих, умеющих ломать кости одним сжатием. Самыми подушечками дразняще провести от головки до основания сквозь плотную ткань домашних джинс. Сжать грубо, как сжал бы он, а затем пробраться под бельё, беря сразу злой темп их битв. Охуительно. До стона в изнаночную сторону куртки и неудержимого желания податься на встречу собственной руке. Блаженная улыбка сама расцветает на прикушенных губах. Ичиго ведь почувствовал сегодня нечто большее, чем ярость пустынного хищника. На костяной белизне его старого оскала медленно темнеют капли крови, такой горячей и живой в момент нанесения ран, такой невыносимо сладко пахнущей. Аромат, преследующий во снах и наяву. Он пьянил до вязкости любых размышлений и взывал к самым низменным, жестким инстинктам, воплощением которых и Гриммджоу был. Чёрная страсть кружила голову, вела беспрерывным ветром мысли лишь к одному существу во всех этих мирах. Таких переполненных, но совершенно пустых для Гриммджоу. Никакая тварь, никакая личность не имела веса и ценности больше и наверняка плоть любого иного шинигами покажется безвкусной дрянью. Ибо Куросаки Ичиго не просто жертва и добыча — достойный противник, а победа над ним невозможным образом обратилась в смысл существования. Чтобы через время вновь измениться. Нахуй победу, когда можно кружить в бесконечной борьбе. Чёрт возьми, как же хотелось попросту прижать ублюдочного рыжего наглеца к ближайшей поверхности и хорошенько в ы е б а т ь. Разрывая острыми зубами кожу, вгрызаясь с рыком в плоть по смачного мокрого звука рвущегося мяса. Надрачивая стоящий член Куросаки грубо, упрямо выбивая из его горла стоны боли и охерительного воя удовольствия. Сожрать и переспать с ним одновременно, разрываясь от жадности своей неполноценной души. Сгорая от невыносимого удовольствие поглотить целое солнце, чтобы спастись от голода и желания быть наполненным и целым. Крики и стоны Куросаки, блядского Куросаки в блядском банкае и без, с опасными заломами маски или открытым лицом, на котором так открыто раскрываются все эмоции. Невыносимо хотелось. Требовалось. Арранкар валится на кровать и без промедления накрывает ладонью пах — у него мучительно стоит уже час. Ровно с того момента, как он увидел как ходит ходуном изодранная чёрными когтями грудь, как алая капля крови замерла на соске. Если, сука, не раньше. На пальцах ещё хранится живая кровь шинигами и Гриммджоу безжалостно растирает её по всей длине, слизывает жадным жестом с запястья, катая на языке жидкий металл и соль, точно клочок странного моря. В шторме которого Гриммджоу безвозвратно утонул. Сжатый в кулаке член ощутимо вздрагивает. Скользко от крови и очень голодно. И до остановки дыхания упоительно. Извращение? Да, но, блять, кого это волнует? Всё, чего хочет Гриммджоу — это Куросаки Ичиго, временный шинигами, ублюдок и герой. Хочет его внимания, взглядов, эмоций в невыносимо уверенных карих глазах, крови на губах, мягкие губы на члене. И совершенно точно поимеет всё. Короли всегда имеют то, что хотят. Жадный скалящийся рот собирает с кожи каждую крупицу чужой реацу, вкуснейшей крови, раскрывающейся на корне языка наркотическим дурманом. Они вторят друг другу едва ли не в ритме дыхания, слишком знающие повадки друг друга, научившиеся предугадывать многие движения. Злой, полный ярости рык и стоны, тихая круговая мантра из одного лишь имени «Гриммджоу» где-то в неведомом измерении точно сплетаются клубком весенних змей. Горячая сперма легко могла бы смешаться, стать ещё одним доказательством их зависимости, будь они ближе. На чёрной ткани куртки постыдный след юношеского помешательства, беспомощности перед густым звериным запахом синеглазого чудовища. Кровавые разводы на бледной от бессолнечного существования коже смешиваются с пряным семенем, стекают к локтю под расфокусированным взглядом Гриммджоу. Его нечеловечески самодовольный оскал ложится под оскалом клыкастой маски. Он вернётся и получит всё.