Para ti.

      У Куросаки на спине, подумать только, блядские родинки. Они не попадаются на глаза довольно долго, хотя обычно Гриммджоу подмечает, чёрт возьми, всё, что касается его шинигами. Всё. Его подходящий к концу резерв сил и восхитительную выносливость, и этот первый лихорадочный проблеск возбуждения ещё до того, как сам Куросаки поймёт. Наизусть знает потрясающие ямочки на пояснице, потому что не раз прижимался к ним носом, шумно втягивая яркий аромат реацу и секса — после такого мозги отшибает напрочь. Когда у Куросаки Ичиго стоны превращаются в сипение и хрип? Гриммджоу знает. Когда он совершенно не в настроении и совершенно точно хочет ту дурацкую шоколадку с перцем из магазина возле института? О, блять, Гриммджоу знает. И панические атаки, и когда Ичиго тянет на простые человеческие нежности или ему хочется услышать смех сестёр хотя бы по телефону.       Когда во всех мирах существует лишь одно солнце, такое пьянящее и досягаемое, разве можно не знать о нём всё? Но Гриммджоу был уверен, что за несколько лет их… Чем бы это ни было, он знает всего шинигами от цитрусовых прядей до охуительно сильных ног, на которых так сладко оставлять синяки и засосы. Но вот на глаза попадаются родинки.       Гриммджоу пожирает их глазами и даже не мигает. Его взгляд — жадный бездонный океан, поглощающий даже звёзды. — Блять, Куросаки, — шепчет задушенно, стискивая крепкую тазовую косточку, так вкусно выступающую сейчас, когда Ичиго неустойчиво стоит на коленях, вцепившись сильными пальцами в спинку кровати.       Шепчет снова и прижимается солёными губами к ещё более солёной коже, пытаясь сцеловать с крепкой спины каждую тёмную точку. И неистовый грубый трах замедляется до мерного прибоя. Горячий член почти не выскальзывает, но продолжает настойчиво тереться о трепещущие стенки. Это ничуть не хуже прежнего темпа. Широкая ладонь накрывает загорелую грудь над сердцем, сжимает грудную мышцу. Сосок упирается где-то у основания большого пальца. — Гриммджоу? Гримм? — кажется, окликают уже не во второй раз.       У его шинигами голос дрожит и пробирает до мурашек на загривке. Гриммджоу отзывается хриплым смехом и ощутимым укусом, а жёсткие пальцы скользят по горячей коже вниз, цепляя рельеф напряжённого пресса, чтобы обхватить напряжённый член. И снова смех обжигает лопатки — Ичиго скулит так аппетитно! Толкается и в ладонь, и назад, принимая в себя пульсирующий стояк глубже. Ещё глубже. И, сука такая, сжимается так, что до одури хорошо. И понятно, что Куросаки хочет кончить, ему надо совсем немного.       Гриммджоу снова смеётся, потираясь клыками и костяными изгибами о плечо. Утыкается в жестковатые волосы, с алчным голодом наполняя лёгкие острым запахом пота, шампуня и смеси реацу. И, наконец-то, на время отвлекается от захвативших сознание родинок, чтобы дотрахать своего шинигами так, чтобы тот практически сразу вырубился, не беспокоясь о белых разводах на облапанной заднице. Чтобы вернуться к новому в Куросаки.       Секс с охуительным героем всех миров, конечно, ничуть не хуже очередного реванша, но вы когда-нибудь пробовали на сытую душу любоваться чем-то новым в любимой сволочи?       Развалившись на тяжело дышащем Ичиго, арранкар подпирает голову кулаком и губы растягиваются в обаятельный оскал хищного зверя. Очень самодовольный. И никак не может перестать пялиться на лопатки и ровную линию позвоночника, вкусную бронзовую кожу с, блять, родинками. Они только здесь, кто бы мог подумать! Кое-где припухли укусы, а ещё, конечно, расцветают глубоким тёмным цветом засосы.       Гриммджоу думает, что это красиво. Узор родинок напоминает ему о скоплении бледных звёзд на вечно чёрном небе Уэко Мундо. Будучи адьюкасом он всегда находил дорогу к убежищу и, хоть прошло несколько долгих лет, порядок некоторых вещей не меняется.