Para ti.

В воздухе тяжело пахнет гарью, порохом и палёной плотью, предгорную ночь освещает золотисто-рыжее зарево пламени, что поедает четыре машины и их «волшебный» груз. Такая крупная партия блядской наркоты дорого обойдётся, Айзен просто так это не оставит, но Сексте клал больной и тяжёлый на мнение босса. Он только что застрелил одного из дружков японских, как предполагалось, партнёров, и алые волосы теперь мокнут на влажной обочине. Сраный коп. Довынюхивался. «Выблядок» гласили линии шрамов на щеке Эспады. Разобрать их было почти невозможно, если не вглядываться — сказались годы, укравшие путём заживления следы голодной стали ножа, и искусно выполненная татуировка хищных челюстей, контурами зубов которой и служила большая часть шрамов. — Выблядок! — Вытирая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы рычит рыжий с этим его дурацким японским акцентом. А ещё он дрожит от страха и злобы, которая выжигает всё живое в душе. Гриммджо растягивает губы в пахнущей безумием ухмылке. Нет. Это уже полный жажды разрушения звериный оскал. — Ты наивный кусок дерьма, Кур~росаки! Сейчас начнётся настоящее веселье. Ловкие пальцы поудобнее перехватывают разряженный пистолет и тяжёлый удар приходиться прямо по голове Куросаки. Время познать сраному псу из органов на своей шкуре всю агонию наркотического голода.