ultima thule

Сонхва старается не придавать значения ничему. Не присматриваться, не прислушиваться, не вдыхать особенно глубоко и неизбежно громко, избегать чужих взглядов всякий раз, когда кто-то проходит мимо него. Надеется, что так он не выдаст своего страха и не привлечёт лишнего внимания: слишком дорого оно ему обходится сейчас. Знает, что бесполезно даже пытаться справиться самостоятельно: затёкшие израненные конечности непременно подведут, даже если он сумеет освободиться от оков и воспользоваться ими. В конце концов, хоть и вели его сюда, предусмотрительно не только доведя почти до самой границы беcсознательности, но и плотно обмотав вокруг его головы повязку, закрывающую глаза, он знает, что он всё ещё в самом охраняемом месте Батавии. Из форта просто так не сбежать — по крайней мере, в его состоянии. И, хоть раньше ему и везло, и один шанс на миллион всегда оказывался выигрышным для него, сейчас рисковать он не готов. Сейчас ему есть, ради кого это делать не стоит. Где-то неподалёку раздаётся скрип массивной двери, за ним следует приветственный лай худых озлобленных псов, снующих по коридорам темницы из стороны в сторону, всегда готовых громко возвестить о визите чужаков, а затем — уже знакомые ему звуки неотвратимо приближающихся к нему шагов. Никогда определить их обладателя не было так просто. Они тяжелые, звучные, но вовсе не ровные — ведь идущий хромой на одну ногу. И его приближение значит только одно — вскоре ему снова придётся несладко. Ведь ему снова предстоит выбирать один из двух вариантов: плохой или ужасный. — Так и не вспомнил? — голос скрипящий, такой, словно кому-то вздумалось провести ногтём по стеклу, поиздеваться. Но не меньше звука Сонхва раздражает и сам вопрос. Он не может вспомнить того, чего никогда и не знал, и в очередной раз ему приходится произнести это вслух. — Нет, — не поднимая тяжелой, от любого неосторожного движения кружащейся головы на выдохе отвечает он, ощущая резь в горле. Пока что он выносит её стойко, но понимает, что так он протянет недолго. Терпеть сведённый от голода живот он пока готов, да и тюремным надзирателям это вовсе не доставляет неудобств. Но жажда — совсем другой разговор. С каждым часом без воды ему всё хуже. Пару дней его спасали окатывания ледяной водой, что стекала по лицу к иссохшим губам, но и те с недавних пор перестали быть долгожданными и, как и всё вокруг, стали служить цели разговорить его, а, если не выйдет, — медленно и мучительно убить, не оставив и следа насилия. Начальник городской стражи, как он похвастался ему лично, распорядился, чтобы теперь вода в ведре была не такой чистой. «Ароматная из каналов или солёная морская, а? Что предпочитаешь?». Заслужил ли он это? Заслужил, определённо. Сонхва давно ответил самому себе на этот вопрос. Последние дни довольно чётко показали ему его же собственное поведение со стороны, заставили взглянуть на собственное отражение и отрезвили. Надев заморские одежды, Сонхва волей-неволей примерил и худшее в тех, кто по праву носил их. А ничего хорошего добавить не смог, как ни старался. Сейчас он сомневается, что вообще хотя бы пытался. Может, именно об этом ему и хотел сказать Сан, подолгу собираясь с мыслями, но так их и не высказывая, словно чего-то опасаясь. И может именно поэтому он сам так легко сдался. Отдавать жизнь за совершенные грехи он бы не стал. Но наказание не против принять, если такова цена. Он бы искупил вину — перед всеми, кому причинил вред за эти годы, но особенно — перед Саном, которого он втянул в затяжной беспричинный обман. Сонхва горько признавать это, но ни одним своим действием он не приблизил падение Ост-Индской компании, лишь удачно встроился в череду совпадений, неизбежно ведущих её к краху, и уж тем более не совершил невероятного — не вернул с того света отца. «Ради чего тогда всё это затевалось?», — спрашивает он себя, и с ответом, неизбежно, затрудняется. Судить за преступления его, однако, следует совсем не тем, у кого на руках крови больше, чем у него, на порядок. Потому он не доставит удовольствие им ни своим признанием, ни показаниями, ни даже своим состоянием. Он не создаст для них ни мгновения, в которое бы они наслаждались поимкой Пак Сонхва. — Жаль. Очень-очень жаль, — цокает языком качая головой начальник стражи. Он показывается перед Сонхва, как и всегда, в тёмно-синем мундире в многочисленных орденах, словно красуется или унижает. Поначалу Сонхва это казалось забавным: глупо думать, будто они для него хоть сколько-нибудь значат. Сейчас эти цацки уже его не смешат, а служат исключительно инструментом — звук их бряцанья, вместе с шарканьем хромой ноги, возвещает о том, что надо собраться. Собраться и держаться. — Уверен, что не хочешь рассказать, а, Пак? Где они прячутся? — Со мной никого не было, — он чувствует, что совсем осип: произносит одними губами, едва слышно. — Я прибыл в Батавию один, — преодолевая ещё один приступ боли, скоблящей горло тупым лезвием изнутри, отвечает он терпеливо. — Не бреши, — оттолкнув от себя одну из сковывающих его цепей раздражённо цедит начальник стражи в ответ. Сонхва вспоминает, что так и не запомнил его имени: по большей части потому что ему всё равно, а ещё потому, что он назвал его лишь однажды — стоя, заменив одного из своих подчинённых, на его голени, и давя на неё со всей силой, словно желая наградить его таким же, как собственное, увечьем, пока Сонхва крепко сжимал челюсти, не желая доставлять им удовольствие криками. С той минуты все его поведение подтверждало догадку Сонхва о его намерении. Первый удар, как обычно, приходится чуть ниже колена. Второй — в самое сердце. — Все видели мальчишку. Скажешь сам, куда он делся, или подождёшь, пока его найдут мои ребята? — Не было никакого мальчишки. Не было. Сонхва старается как может. Отчаянно. Надеясь, что его голос не дрожит. Потому что если он предательски его выдает — быть беде. Большой беде. Куда больше той, в которой он находится сейчас. Её он, если уж честно, даже бедой бы и не назвал, — так, ситуацией. Но если хоть один волос упадёт с головы Сана… Тогда всё будет кончено. И для Сонхва, и для его команды. Сонхва, может, и хотел бы обернуть всё в свою пользу. Хотел бы стать сильнее от подобной угрозы — обрести невероятные силы, разорвать кандалы, спасти всех. Но правда такова: ему и правда нужно, чтобы Сан был в безопасности. Не только потому что мысль об этом — единственное, что успокаивает его неровно бьющееся работающее на износ сердце сейчас. А ещё и потому что только у него в руках заветный шанс. Шанс на то, что Сонхва отсюда выберется, и они ещё встретятся, а члены экипажа не будут повешены заодно с ними. Не сказать, что Сонхва сомневается в верности и в способностях других. Но лишь в Сана он искренне и горячо верит. Потому что не только страсть, воспылавшая в нём тогда на Тернате, заставила Сонхва принять решение его забрать — ведь уже тогда он знал, что этот малый, сам того не зная, обладает огромной силой, способной кардинально изменить его жизнь. Загвоздка лишь в том, что тогда Сонхва было совершенно плевать, в какую сторону. Так стремительно пролетевшие месяцы лишь доказали его гипотезу. Потому что к той смелости Сана, его честности и открытому сердцу, что он сумел разглядеть ещё при первой их встречи, добавился ещё один важный компонент. Сонхва уверен, что тот полюбил его. Хоть Сан ни разу этого ему и не говорил, — сначала Сонхва запретил это делать, а затем то ли он сам не решался, то ли это было совсем не к спеху, — но Сонхва чувствует это даже в этот самый момент. Что-то внутри, даже в этой грязной скверной темнице, его греет. И, видит Бог, он любит его с той же силой, хоть и боится, что сам вряд ли сумеет как-то придать Сану уверенности в том, что они вот-вот встретятся, причём в этом мире. Живыми. Как бы то ни было, единственное, что у него осталось сейчас — это вера. Вера в то, что Сан о нём не забыл и непременнно придёт за ним. В это неприглядное время это всё, что у него есть. — Зря ты так. — Мучитель всё не убирается с его глаз. Цокает языком и подходит чуть ближе. Будь у Сонхва лишние силы — он бы напрягся и отстранился. Но они заканчиваются, и приходится подчиняться. Голландец берёт его за волосы и тянет, и Сонхва, стиснув зубы, встречается с ним взглядом. — Я думал, раз ты среди них капитан, то окажешься и самым умным. Ладно… подождём ещё немного, может, кто-то из них быстрее тебя сообразит, что к чему. Зачем отдавать жизнь за такое ничтожество? Желание плюнуть начальнику стражи в лицо нарастает с каждым словом, и тот будто нарочно, чтобы выбить его из колеи, всё подначивает его. — Ты же их всех хочешь забрать в могилу с собой! — И без того злобные глаза старого солдата наливаются кровью — тот сам явно верит в то, что рассказывает ему. — Молись, чтобы хоть в ком-то на твоей посудине осталось, в отличие от тебя, хоть что-то человеческое. И что не все они до единого — неотёсанные дикари. Если хоть кто-то придёт с повинной — спасёт свою шкурку, мы его пощадим. Тебя это не устроит, так ведь, Пак, а? Едва договорив, он резко отпускает голову Сонхва, что безвольно повисает у него над грудью, и, явно сдерживаясь, пинает его — наверняка хотел бы сильнее, да не велено. Удар приходится под ребро, и более Сонхва не может терпеть, делая вид, что ему совсем не больно: испускает стон и корчится. Начальнику стражи это явно в удовольствие, а вот псам в коридоре, кажется, жалость не чужда — они по очереди воют, будто вторя человеческому стону, и солдат, обращая на это внимание, выругивается. В бессмысленной ярости бросается в дверной проём к собакам, распугивая, и, выкрикивая что-то, не удерживается от ещё одного удара ногой. Глаза Сонхва застилает пелена словно из алой крови, и он слышит только стук железа о каменный пол. Голландец быстро удаляется, всё пошаркивая и бубня под нос, а, затем, когда Сонхва удаётся проморгаться, он приподнимает свинцовую голову и, стараясь сфокусировать взгляд, моргает ещё и ещё. Думает, что ему кажется — конечно же кажется. И не такое привидится, когда ты в подобном состоянии. Тем не менее, решает проверить. Переносит вес на дрожащие ослабшие руки, затем распределяет и на колени. Аккуратно двигается, настолько, насколько ему позволяет длина цепей. Подбирается к дверце решётки и видит на полу лужицу у порога, что продолжает увеличиваться в размерах — вода мерно стекает в неё. «Спасение». Сонхва наклоняется, ощущает прохладу каменного пола щекой и даже не морщит нос. Другого выхода у него нет, и, уж кому-кому, а своей собственной гордыне он себя сгубить не позволит. Облегчения, однако, не наступает, а жажда только, кажется, раззадоривается. Не будь он так обезвожен — наверняка почувствовал бы, как по щекам стекают слёзы. Вдруг он слышит знакомый скрип петель и вздрагивает, не понимая — ведь начальник стражи только ушёл! Спустя мгновение он осознает, что ни с чем бы ни спутал ту грузную тяжелую походку, и тот, кто спустился — явно не её обладатель. «Что происходит?». Кто-то юркает внутрь, за дверь его камеры, будто не обращая внимания на то, что Сонхва скрючился прямо у входа. Рассмотреть удаётся только когда вошедший сам даёт — опускается рядом, убирает с лица Сонхва растрёпанные грязные волосы и берёт под руку, усаживая и сам садясь на корточки напротив. — Держите, капитан. Он протягивает Сонхва фляжку, и тот сначала с подозрением косится на неё, а, затем, переводит взгляд на лицо юноши. Молодое, по-детски округлое, но серьёзное. Смутно знакомое. Сонхва требуется некоторое время, чтобы вспомнить. Юноша, тем временем, сохраняет тишину, озираясь по сторонам, словно пробрался сюда тайком. «Чёрт, ну конечно же тайком! Это же…». — Ты?.. — Вместо того, чтобы произнести всю фразу целиком, Сонхва выдыхает лишь одно слово. К счастью, неожиданному гостю хватает и его. — Я Ханён. Со «Звездопада». Санён прислал меня. Пейте скорее, капитан, вы совсем плохи стали! Не медля, Сонхва жадно припадает к горлышку. Думает, что, должно быть, стоило уточнить ещё пару вопросов, но уже поздно — он, закашливаясь и чувствуя, как вот-вот попадёт не в то горло, хлещет, словно в последний раз, холодную чистую воду.

***

— Ты хоть спишь иногда? Сан не сразу реагирует на брошенные Юнхо слова: как минимум потому, что не принять их за набор звуков и вспомнить, каким смыслом наполнено каждое из них, стоит ему неоценимых усилий. Он неторопливо разворачивается всем корпусом в его сторону, прищурившись смотрит на друга, слегка наклонив тяжёлую, гудящую от уже привычной тупой боли голову и, наконец, когда подавляет в себе порыв сказать в ответ грубость, лишь бы ничего не объяснять и не вкладывать в, очевидно, бесполезное дело последние крохи оставшихся у него сил, собранных с таким трудом, отвечает ему: — Да. Наверно. Не знаю. Сан напропалую врёт товарищу поначалу, но затем заместо прямого обмана решает сгустить краски. Всё равно тот обо всём догадается. В любом случае, Сану не стыдно ни за тут же опровергнутую ложь, ни за то, что он заставляет кого-то переживать. У него есть свои причины на то, чтобы поступать с собственным телом так. Сон уже не просто не несёт ему отдыха — это бы он принял без каких-либо разговоров. Теперь он пугает его, путает, издевается, бьёт в самые уязвимые места и беспощадно отнимает у него, как у беспомощного ребёнка, самое ценное — надежду. Ведь сколько бы раз Сан ни пытался уснуть, едва закрывая на пару часов глаза, он видел и слышал одно и то же — затягивающуюся на шее верёвку и страшный оглушающий хруст. И, к сожалению, шея принадлежала не ему самому. Как бы он ни старался бежать со всех ног, задыхаясь, ощущая привкус крови во рту, расталкивая зазевавшихся дураков — он ни разу не успевал сделать хоть что-то. Отказаться от таких сновидений, дрожи в коленях, холодного пота и коротких, тихих всхлипываний от осознания, что, пусть это и всего лишь игра его сознания, в любой момент она может претвориться в реальность, — значит, хоть в чём-то о себе позаботиться. Хотя Сан и сомневается, что он бы это одобрил. С того самого дня, с которого, как ему кажется, прошла вечность, весь мир Сана пошатнулся, и сейчас каждый шаг в нём — что по канату над морем; того и гляди упадёшь. Слепо петляя по незнакомым улицам и ощущая, как заплетаются ноги, он понял одно — он не хозяин своей судьбы и никогда им не был. Как прикажете распоряжаться жизнью, в которой случайный крохотный осколок картечи может вознамериться забрать чью-то жизнь, а забытый на подоконнике пиджак — свободу? Никогда раньше он не чувствовал себя таким незначительным. Маленьким, слабым, глупым, трусливым. Видимо все те нелестные, грубые слова, что о нём говаривали, были самой настоящей правдой, а лестные — только затуманивали его разум. Ведь когда пришла беда — он не смог остановить её и укрыть от неё самое важное. Застыл на месте, а потом скрылся сам. И ничьи речи о том, что это было единственно правильно, не убедят его в обратном. — Это не дело, дружище. Тебе надо поспать, — говорит Юнхо, устремляя на него тёплый взгляд. Сану остаётся лишь поймать его, не ощутить ровным счётом ничего, даже приложив усилия, дабы ненароком не обидеть друга по команде, и, не найдясь с ответом, устремить свой собственный взор вдаль, к форту, постепенно укрывающемуся ночными тенями. Долгий или лишь кажущийся таковым закат роняет на вечерний город целую гамму цветов и оттенков, но Сан обращает внимание лишь на вечно мрачную по большей части молчаливую крепость, напоминающую простому люду о себе лишь редкими выстрелами из пушек, возвещающими о полуночи и полудне. Сану напоминать не приходится. Когда он один — он разбирает её в собственной голове, не оставляя и камушка на привычном месте, находя в этом странное успокоение. Заявляет местным властям о необходимости покинуть форт, мирным путём освобождает заключённых, выводит из темницы капитана корабля, сейчас взятого под стражу и, кажется, ставшего в один ряд с кабинетом генерал-губернатора по уровню охраны. Усмехается про себя, размышляя, что Сонхва бы, услышав это, задохнулся от возмущения. Сан и сам недоволен — ведь мало того, что они посмели сотворить это с оплотом его свободы, они, таким образом, забрали у него всё, что он мог назвать своим домом. Человека, рядом с которым он был везде, и место, что он, вслед за ним, полюбил и принял. Без Сонхва до «Чайки» ему не было бы дела — он помнит всё, в том числе и грёзы, в которых они были вместе, не зная, каково бороздить морской простор. Но не отдать дань уважения за то, что она не слишком-то бережно, но соединила их судьбы, Сан не может. Где-то на отшибе, на самом краю бухты, подальше от злополучного места, сочетающего в себе администрацию, таможню и, несомненно, тюрьму, виднеется и другой знакомый корабль, «Звездопад». На его борт Сан так и не ступил. Ни тогда, в первую встречу со старыми знакомыми Сонхва, ни сейчас — даже его экипаж признал, что сейчас там небезопасно, и потому Санёну пришлось на подходах к нему по одному перехватывать обитателей «Чайки», которым передали, что случилась беда. Сана же капитан «Звездопада» в итоге не отпустил далеко от себя сразу же: вместе они наблюдали за тем, как и неприметные корабли становились целью для голландцев. Вне подозрений не оказался ни один торговый барк, и план на ходу поменялся. Людей у Батавской администрации не хватает, и прочёсывать порт им не к спеху сейчас, но спрятаться было решено там, где вряд ли станут искать. Прямо под носом у нынешнего генерал-губернатора — в жилище его предшественника, особняке Виллема Алтинга. Идея, на вкус Сана, дрянная, и мер предосторожности, что им приходится соблюдать, ему не сосчитать, но, надо признать, этот дом — место куда более приятное, чем любые иные варианты. В городе их приютить некому: ни члены экипажа «Чайки», ни «Звездопада», не обладали достаточным количеством нужных связей, хотя Санён их, вроде как, стал активно налаживать, а лезть в горы, в надежде, что дикие джунгли укроют, а не усугубят их положение, довольно наивно. Так что приходится мирится: и с тем, что каждый твой шаг должен быть выверен и скрыт за густой живой изгородью, и с тем, что, прежде, чем зажечь одну несчастную свечу, ты обязан убедиться, что окно в доставшемся тебе помещении плотно занавешено. Впрочем, на фоне всего прочего, это — лишь мелкие неудобства. Сейчас у них есть проблема похуже: ни один из них не представляет, что конкретно им надо сделать, чтобы помочь капитану. Санён и его команда, хоть и уверяли, что придумают что-нибудь, явно бахвалились, а Хонджун едва снова не провалился на дно стакана и лишь с помощью Юнхо и Уёна и редкого для них обоих благоразумия удержался. Что же до Сана… едва ли что-то вообще было в его руках. — Чего торчишь здесь? — раздаётся после характерного щелчка замка из-за створки двери. Обладатель высокого голоса старается говорить тише — по инерции, скорее. До сих пор их не обнаружили, но ощущение опасности, витающее в воздухе, нагнало даже беспечного Уёна, и тот более не смел спорить, послушно подчинился установленному порядку, стал следовать всем правилам. В последние дни он то и дело удивляет Сана. — Я с Саном, — поясняет Юнхо в ответ, несколько заминаясь. — Ясно, — Уён хмыкает и, вместо того, чтобы, услышав его имя, привычно скорчить гримасу, съязвить или ретироваться, попутно шумно ругаясь, присаживается рядом, на дощатый пол открытой веранды. Становится неуютно, хотя и не сказать, что до этого здесь было хоть сколько-нибудь приятно, — Сан ощущает, как его сверлят взглядом. Находиться здесь было невыносимо практически с самого начала. Здесь конкретно и везде, куда ни ткни: Сан дивился тому, как далеко от дома забрался, и, стоило тому, в ком он видел защиту, отпустить его руку, тут же почувствовал себя одиноким, брошенным, потерянным в этом огромном мире, полном опасностей и людей, встреча с которыми не сулит ему ничего положительного. Батавия не просто быстро опостылела ему — она стала Сану отвратительна. Липкое чувство тревоги и плохие предчувствия не обманули. Столица встретила его обманчивым блеском, а затем, совсем скоро, показала своё истинное лицо, изуродованное оскалом и застарелыми гноящимися ранами. От неё тошнило — в буквальном смысле. Унося подальше от форта ноги по узким проходам между домами, Сан ощущал, как к горлу подступала рвота: не ощутив на себе морской болезни, что умеревала пыл храбрых юнцов и не позволяла им идти в дальний путь, он оказался слаб перед вонью издохшей рыбы в каналах и чувству, что вот-вот его самого не станет, ведь жизнь у него, считай, уже отобрали. Особняк Алтинга во всей этой цепочке событий должен был стать укрытием, но стал не более, чем темницей, в которой Сан не просто был вынужден сидеть. Он и правда почувствовал себя преступником: впервые за почти год, проведённый в море, в течение которого он и в самом деле натворил много дурного. Осознанно, без отговорок. Своими собственными руками, будучи в здравом уме и твёрдой памяти. Просто потому что иначе было нельзя. В конце концов, не подчиняясь приказам и не следуя по протоптанной для него другими тропе уже самостоятельно, он не смог бы остаться. Но преступника из него сделал его собственный разум. Преступника отчаянного, не видящего другого пути, кроме как грабить и убивать, а, если не повезло нарваться, отбывать наказание или быть убитым в пылу схватки. Такого преступника, что не увидишь в далёком поселении, мирно выращивающим фрукты на продажу, с новым клеймом, поставленным поверх старого, гласящим «завязал». Преступника, которому нет места нигде, помимо тюрьмы или ада. И от того, что когда-то за проступки ему пообещали чуть более мягкое наказание, ад не кажется менее реальным. Быть может, для него сделают исключение, и жизнь в другом воплощении ему уже не достанется. Быть может, ему суждено веками корчиться от боли среди хохочущих над ним чертей и языков пламени. Быть может, он уже начал. И один из них, возможно, перед ним прямо сейчас. «Прекрати пялиться на меня», — не решаясь произнести вслух чётко проговаривает Сан про себя. Надеется, что этого хватит, и Чон Уён отвернётся, ощутив его недовольство и устыдясь. Хотя бы раз, хотя бы в эти дни, полные горя для всей команды, — оставит его в покое, не будет глумиться, проявит хоть немного уважения если не к нему, то хотя бы к Сонхва. — Ты как? Как гром посреди ясного дня. «Я?..». Сан растерянно мигает, чувствуя, как воздух обдаёт уголки разинутого рта. Неужели ему не послышалось, и Чон Уён сказал именно то, что сказал? Сан не верит своим ушам: где привычные упражнения в остроумии, обычно исполненные из рук вон плохо, больше годящиеся для того, чтобы оскорбить и уколоть, бездумно ранить, нисколько при этом даже не рассмешив окружающих? «Чон Уён сказал доброе слово? Мне и правда надо поспать», — решает Сан. Он совсем теряется. Ничего не отвечает — лишь красноречиво молчит, отводя уставшие глаза, и глубоко вздыхает, сотрясаясь всем телом, что, уже не выдерживая напряжения, грозит предать его. — Эй, ну только без соплей давай, — с толикой отвращения в голосе, однако довольно точно примечая тяжесть на душе Сана и то, чем она вот-вот станет, говорит Уён, а затем добавляет. — Мы справимся. Обязательно вытащим этого упёртого осла, и как следует надерём ему задницу сами. — Не успевает Сан спросить, за что, как тот пылко выдыхает: — За то, что умудрился вляпаться и заставил нас всех тут нос повесить, будто на похоронах. И отпуска лишил! Как бы вмазал этому Пак Сонхва! Уён делает это не слишком изящно. Как умеет. Но сам факт того, что он пытается, поражает. Он утешает их, в особенности — Сана, надежда которого с каждым мгновением угасает. Однако, после такой пламенной речи, он думает, что, быть может, не всё потеряно, и ситуация может измениться в любую секунду. Тогда, когда ты совсем того не ожидаешь. Получив несколько неуклюжую, но честную поддержку от человека, что, казалось, только и мог скалить зубы в удовольствии, бередя чужие раны, волей-неволей поверишь в чудеса. С мыслью об этом, Сан выдавливает подобие улыбки — с трудом, но искренне, стараясь. Так же усердно, как, должно быть, и его товарищ по команде. — Я бы не был так уверен, — чуть помолчав, а затем прокашлявшись, едва слышно, будто про себя, произносит Юнхо. Сан предпочитает сделать вид, что не услышал — ведь и сам сомневается, что у них выйдет хоть что-то придумать. Прошло уже почти четыре дня, а никто из причастных так и не представил план решения их общей проблемы. Беда занимала все их мысли (по крайней мере, Сан был уверен в этом), но удачные идеи так и не приходили никому в голову. Бездействие от бессилия — только им нашлось место. Сан не может винить Юнхо за подобные мысли. У его однофамильца, однако, совсем другое мнение. — Что это ты в виду имеешь? — Уён приподнимает одну бровь в подозрении. — Что слышал, — не увиливая, но нервно бросает Юнхо в ответ. — Ни Хонджун, ни Санён так ничего и не придумали, не говоря уже о нас. — Он разводит руками, а потом скрещивает их на груди, словно защищаясь. — Я… я ценю капитана и всё, что он сделал для нас, но… — «Всегда есть “но”», — Сан хочет было усмехнуться про себя, но дело приобретает слишком серьёзный оборот. — Оставаясь здесь, ему мы не помогаем, зато подвергаем себя опасности. Он хотел бы этого? Как считаешь? Снова Сан не верит собственным ушам. Даже, пожалуй, своему разуму. Быть может, он бредит? Подобные слова — в самом деле последнее, чего он ожидал. Недавние речи Уёна не стоят и рядом. — Считаю, что… — Лязг металла о ножны рассекает повисшую между ними тишину. — Капитан отдал бы всё, чтобы вытащить из передряги тебя. Сан понимает, что, вглядываясь в чужие лица, упускает нечто неожиданное, и потому опускает взгляд ниже, натыкаясь на уже знакомую ему изогнутую саблю, направленную острием прямо к горлу сомневающегося. Кончик прижимается к кадыку Юнхо, и Уён едва заметно давит на него, вынуждая того замереть и молча выслушать сокомандника. Он на удивление спокоен, не повышает голоса. С саблей в руках это не сложно — заставить кого-то как следует задуматься. — Выходит, всё это время он был готов отдать жизнь за труса и подлеца? — Я не… — Это явно возмущает Юнхо, однако малейшего движения Уёна хватает, чтобы тот оставил неозвученными свои оправдания. — И выходит, что пока остальные, — Уён кивает в сторону Сана, — голову ломают над тем, как бы нам помочь капитану, ты мечтаешь о том, чтобы сбежать? Знаешь, тебе было бы самое место во Флоте Индий, — выплёвывает он с отвращением. — Никакой в тебе чести. — Ладно! Как скажешь! Я трус! — пылко парирует Юнхо. — Мне страшно! Я не хочу, как он, загреметь в тюрьму! И уж точно не хочу болтаться в петле, как… как… Внутри у Сана холодеет: он знает продолжение этой фразы. Но проверить, хватит ли у Юнхо совести и благоразумия не договаривать, не получается. Уён хлёстко обрывает его. — Вот как! Больше ведь никому не страшно, так думаешь, да? Мы все боимся, но только тебе пришло в голову бросить всё сейчас, когда капитан больше всего нуждается в нас. Это и называется предательство, братец. С этими словами он крепче сжимает рукоять, явно сдерживаясь, чтобы не толкнуть острие дальше от себя, а вены на его шеи вздуваются от ярости. Сан считает, что Уён преувеличивает — всегда, сколько он его помнит, не делая ни для чего исключений. Так и здесь: он сам едва ли участвует в разработке плана, откровенно говоря, совсем не участвует. Но назвать Юнхо предателем — не слишком ли это? Обязательно ли тот, кто предал бы на словах, предаст на деле? У Сана нет ответа. Остаётся лишь держать нейтралитет. Хоть это и редко когда вписывается в его стратегии. — Не стоит… — опасливо поглядывая на кусочек собственного отражения в вольготно вытянувшемся прямо перед ним лезвии, просит Сан, подмечая потяжелевший воздух вокруг них. Метнувшись взглядом к Юнхо, видит в поджатых губах обиду, а в остекленевших глазах — испуг. Похож на большого ребёнка, несправедливого обвинённого в проступке. Быть может, Сан и не успел узнать его достаточно близко для того, чтобы быть уверенным в нём, однако случиться тому, что могло прийти в голову Уёну, он не позволит. Ему хватает забот и беспокойств. — Хватит, — твёрже, чётче и громче, чем привык говорить, объявляет он, опуская пятерню на обух, довольно далеко от эфеса. Не прилагая усилий надавливает на саблю сверху. Её владелец недовольно крепко сжимает челюсти, а Юнхо, тем временем, пользуясь ситуацией, отстраняется от лезвия. И оно, и Уён, — оба знают своё дело. Эта сабля призвала немало смертей, и вряд ли, будь мечник уверен в себе, она осмелилась бы его ослушаться. Значит, его рука так или иначе дрогнула. Слушая оглушающую тишину, словно даже птицы замерли в ожидании, а ветер перестал колышить листву, Сан вспоминает о том, что легко решил бы конфликт, воспользовавшись вещью в своей кобуре. Он давно не ощущает веса пистолета, но доставать его в нужный момент так и не стало привычкой. Предчувствуя, что будет мучаться раздумьями, на кого из этих двоих направить дуло, тут же отметает идею. Глубоко и с облегчением вздыхает, понимая, что его неожиданной прыти хватает, чтобы развеять застилающий глаза туман в чужой голове. — Идиот, — цокает Уён языком. Спустя секунду Сан осознаёт, что тот обращается не к нему. — Ещё раз услышу что-то подобное — лично на куски покромсаю, понял? Я теперь с тебя глаз не сведу. Чон Юнхо, не мигая, нервно смеётся. Уёну же не до смеха. Он мрачно бросает «я серьёзно», и, глядя исподлобья, слушает оправдания: — Минутная слабость, — бормочет Юнхо под нос. — Никогда бы я вас не бросил. И капитана тоже. — Посмотрим, — фыркает в ответ Уён и добавляет, косясь в сторону: — Вздумает бежать — прострели ему ноги. И, не зная, то ли для его успокоения, то ли медленно осознавая, что подобная незавидная участь за возможное предательство — довольно мягкое наказание, Сан соглашается, кивая. — Если так случится… непременно. — Тебе просто повезло, что Сана нелегко разозлить. Но выкини ты такое ещё раз — тебе несдобровать, — предупреждает Уён, пока Сан оставляет обоих позади, на секунду задерживаясь в дверях и ощущая, что сказанное — довольно близко к правде. Он простит пустые необдуманные слова, но если хоть одно мелкое, неосторожное действие, наполнит их тем самым отвратительным, презренным смыслом, Сан сделает то, что обязан сделать. Прощать измену он не намерен. После всего пережитого это было бы глупейшим решением. И Уён, хоть и был парой минут ранее излишне резок, явно зрел в корень этой проблемы: безболезненно уйти можно было до того рокового часа. Сейчас ни у одного из них не должно быть пути назад. Наблюдая за тем, как Сонхва обходился с командой все эти месяцы, Сан извлёк для себя один вывод: как и прозвучало сегодня, Сонхва отдал бы жизнь за каждого из них — и у Сана даже в мыслях нет считать это чем-то удивительным или быть излишне ревностым. Ему совсем не позволяет положение. Пусть капитан и уверил его когда-то, что он успел стать для него кем-то важным, но кто он в сравнении с теми, кто сражался с ним плечом к плечу несколько лет? Но, должно быть, и лёгкий удар в спину от них подобен сквозному выстрелу — а, значит, равен смерти. Во всех возможных смыслах. — Знаю, — коротко и обречённо бросает Юнхо будто бы ему вслед. Сан надеется, что ему никогда не придётся исполнять обещанное.

***

— Без меня, — пожимает Уён плечами. — У нас тут потенциальная угроза нарисовалась… — ловит он Юнхо за локоть, явно с силой сжимая — тот громко ойкает, обращая внимание всех собравшихся на себя. — Разберусь на месте. Ну, когда вы мне расскажете, что делать. Проходя под недоумевающими взглядами, он уводит товарища, держа его крепче, чем арестанта железные оковы. Если бы неловкость могла звучать, в комнате определённо было бы шумно. Сану остаётся лишь в который раз поразиться тому, что происходит — на сей раз не в нём самом, а вокруг. У него едва ли выходит привыкнуть к реальности, в которой ему снова предстоит взглянуть в лицо опасности не ради призрачных надежд на обретение богатства или чтобы вытащить самого себя за волосы из передряги, а чтобы, даже несмотря на мизерный шанс, запустить руку в холодную тёмную пустоту, надеясь почувствовать, как её хватает любимый человек, а не кусает ненасытный зверь. Долгие часы размышляя о том, как быстро изменилось течение жизни, стоило ему наконец почувствовать её вкус, он не заметил стремительных изменений в тех, кто окружает его — не видел, не желал замечать, закрывал уши и глаза, будто прячась в кокон из терзаний и мук. Он отлично отвлекал от простой и очевидной мысли, что не один только он сам, оказывается, уже не тот, кем когда-то ступил на борт и отправился в путешествие, длиною в жизнь. Тон голоса, взгляд, осанка ли — но что-то неуловимо изменилось в каждом. И даже команда «Звездопада» уже не выглядит столь дружной и радостной. Такие же мрачные, как и его товарищи, такие же разозлившиеся на обстоятельства — Сан наблюдает за их враз осунувшимися лицами и чувствует совсем бледный и слабый, но всплеск необъяснимого облегчения. Горе куда проще перенести, когда делишь его с кем-то на части. Не говоря уже о том, насколько проще становится от осознания, что есть люди, готовые помочь тебе вернуть утраченное, пока есть шанс. Отблески на стенах и танцы огня на фитилях усыпляют и навевают мысли о том, что не так давно они были свидетелями ночи, о которой он вряд ли когда-то сможет вспоминать без лёгкого румянца на щеках, но Сан изо всех сил старается не отвлекаться. Боясь, однако, что зная слишком много, будет излишне переживать, позволяет себе чуть расслабиться, слушая вполуха чужие указания, и смирённо ждёт, когда узнает, что за роль ему будет отведена в, ни много ни мало, спасательной операции. Ждёт. И не дожидается. — И, самое главное, — демонстрирует Санён цветные полотна со знакомым узором в руках, — только гляньте, какой «Звездопад» будет нарядный! Присутствующие члены обоих экипажей усмехаются: даже до такой степени простой и не отличающийся изяществом приём позволит обвинить во всём, что произойдёт уже завтра, смертельного врага Голландии. Сану же не до иронии сейчас. Наблюдая за тем, как расходятся на ночлег остальные в комнате, Сан растерянно моргает и приоткрывает рот, не зная, к кому обратиться за помощью. — Х… Хонджун, — хватает он боцмана за рукав, в отчаянии тяжело дыша и судорожно подбирая слова. — А… что… что до меня? Тот глядит на Сана не менее растерянно, чем он сам. — Не знаю. Наверно, ты на подхвате на «Звездопаде». Чувство, что боцман отмахивается от него, в одно мгновение возникает как искра и разгорается в настоящую ярость. — В смысле ты не знаешь?! — Где-то за грудиной пылает не недовольство, а настоящая злость. — Ведь вы же придумывали этот чёртов план! — Сан, успокойся. Хонджун нервничает — Сану это ясно. Однако, что ему важнее, просит спокойствия он не для того, чтобы заткнуть и закрыть на его возмущения глаза. Юноша ощущает, что его воспринимают всерьёз сейчас. Поражается лишь тому, что должно было произойти подобное, чтобы Хонджун перестал пропускать мимо ушей его слова, а Уён вести себя так, словно Сан грязь под его ногами. — Я спокоен, — после небольшой паузы и короткого вздоха возражает Сан. — Я лишь хочу знать, почему я на подхвате. Я могу помочь. — Он ловит чужой взгляд и не отводит собственный: страх не ушёл полностью, но теперь он его не останавливает. — Ты и сам знаешь. Благодаря этому вечеру, Сан вспоминает, что научился ещё кое-чему. Он с лёгкостью различает смесь эмоций на чужом лице и то, что на самом деле меняется в его глазах. Недоверие, смятение, смирение и, наконец, раскаяние. Хонджун признаётся, вдруг опуская взгляд: отчего-то то, что он собирается сказать, его смущает. — Я не могу допустить, чтобы ты пострадал. Если мы выживем… он убьёт меня сам, когда узнает. Очевидно, кто «он». Как и очевидно, что на «него» это похоже. Тем не менее, воздуха в лёгких Сана почти не остаётся — эти слова выбивают оттуда последнее и не дают вдохнуть нового. Ему требуется время, чтобы прийти в себя. А Хонджун принимается разъяснять: будто бы одного откровения было недостаточно. — Не могу я отправить тебя в самое пекло, — сокрушается он. — Не могу и всё тут. Я должен быть уверен, что ты в безопасности. Тебе же нравится стрелять, у тебя это хорошо получается, так что… — Я сильнее, чем кажусь, и я смогу помочь, если капитан будет ранен. Я отлично говорю на бахасе и лучше пойму указания связного, если вдруг что-то пойдёт не так, — Сан принимается перечислять, но в процессе понимает, что всё это не имеет особого значения в плане. В конце концов, вместо того, чтобы припоминать о других своих ценных качествах, он тихо добавляет: — Кроме того, если мы не выживем, тебе не о чем будет переживать, — тихо молвит юноша, видя, как озабоченное лицо собеседника мрачнеет от печального осознания. — А я боюсь не успеть увидеть его в последний раз. Последняя фраза даётся особенно тяжело: на то это и признание. Считай, что публичное — хотя, должно быть, все и так догадывались. На сей раз ему не под силу разгадать, что происходит в чужом разуме. Долгие минуты наполняются сомнением: неужели Сан зря раскрыл душу, рассказал сокровенное не тому человеку, признался в своей слабости? Остался ли рядом с ним хоть кто-то, кому можно доверять? — Ладно, Чхве Сан. Идёт. Но знай, — Хонджун хлопает юношу по плечу и строго наказывает: — без капитана обратно не возвращайся. Кивнув, Сан провожает боцмана, схватившего со стола «Юнион Джек», взглядом и, заметив наспех начертанную карту порта, вопреки здравому смыслу, не идёт спать, рассуждая, что времени для этого будет достаточно: завтра они выступают на закате. Он принимается тщательно изучать вкратце упомянутые Санёном основные точки в плане и заметки на полях. В этот раз ему никак нельзя ошибаться.

***

— Это он? — Капитан едва ли знакомого судна спрашивает одновременно у всех громким звучным голосом. — Ничерта не видно за этой травой! Он в бессилии опускает подзорную трубу. Стремительно ложащаяся на Батавию ночь вот-вот укроет от их глаз окрестности форта. Сан нервно прикусывает губу и неуверенно подходит к Санёну. — Можно? Труба оказывается довольно тяжелой и мощной, но обзор действительно не самый лучший. Отойти от пристани на корабле доброго китайского торговца пришлось довольно далеко — лишь так плантация при форте оказывалась в зоне видимости с моря. Работа на ней кипит — в закатные часы, когда дневная жара плавно сходит, заключенные снуют по плантации под строгим наблюдением часовых, и Сан надеется, что они не опоздали, что среди них найдёт нужного. Даже это уже значительно облегчит его долю. Из раза в раз вспоминая рассказ Сонхва об отце, Сан усилием воли отметает мысли о худшем. Ослеплённые властью слишком предсказуемы и не меняются с начала времён. «Захотели бы убить — сделали бы это громко. Кто откажется провести показательную казнь настоящего пирата, чтобы отвлечь себя и народ от поражения в войнах и известиях о банкротстве?». Видимо, устав от того, как Сан мучается, тревожно направляя трубу не в ту сторону, Санён поправляет её собственной рукой, наводя на нужное место. Теперь он смотрит сосредоточенно: в отдалении между зарослями сахарного тростника виднеется заключенный в робе — высокий, чёрноволосый, медлительный из-за чего. Лица не видно: Сан судит лишь по широкой, но согнутой, вероятно, от истощения и боли, спине, и походке, что уже не кажется знакомой. Не только кандалы замедляют и сковывают его. Цокнув языком, Сан почти перегибается через борт, и видит, что мужчина на поле подволакивает одну ногу. — Он, — Сан не может скрыть дрожь в голосе. — Кажется, у него нога сломана. — Выбираться будет тяжело, — качает Санён головой. — Он будет знать, в какую сторону бежать? — Сан очень обеспокоен: вспоминая то, как Сонхва задерживали и какую причиняли ему боль, а он лишь стоял, разинув рот, и то, в каких условиях его держат, когда не заставляют ослабшими руками собирать тростник в поле, он понимает, насколько капитан обессилен и что пережитое не прошло бесследно для него. Любое промедление убьёт их, но, даже если всё пойдёт не по плану, Сану важно знать, что Сонхва хотя бы не думает, что его посмели бросить. — Ханён передал всё, — уверяет один из членов экипажа «Звездопада», пока Санён придерживает Сана за подол рубашки, дабы тот не свалился за борт. Высмотрев Сонхва на плантации, Сан облегчённо выдыхает, однако ненадолго. Сидя в хлипкой едва ли способной на первый взгляд противостоять морским волнам шлюпке, он стучит зубами от привычного страха тёмных вод под собой и чувствует, как крутит живот уже от осознания того, что ждёт его на берегу. Вторая шлюпка, с экипажем «Чайки», движется в противоположную сторону — туда, где уже стоит «Звездопад», готовый поднять британский флаг и окончательно испортить отношения сторон, ни к одной из которых он не относится. Вот-вот будет открыт огонь по форту, и у Сана в запасе будет едва ли больше нескольких минут, прежде чем часовые, собравшиеся по тревоге, хватятся заключённых. Он искренне надеется, что они и другие члены стражи и администрации и в самом деле столь предсказуемы. Высадившись на диком, заросшем берегу, Сан благодарит перевозчика, не знающего ни одного из известных юноше языков, как может, и быстро перебирает ногами, надеясь, что успеет вовремя. Как только солнце полностью скроется за горизонтом — всё начнётся. К этой секунде он должен быть возле глухой до вчерашней ночи каменной стены форта со стороны лесов: её испортил небольшой едва заметный подкоп, созданный руками местных новых знакомых Санёна. Дальше — дело лишь за судьбой. Среди джунглей Сану ещё тревожнее: в них почти стемнело, солнца не видать, а тишина кажется недобрым знаком. Ночные птицы лишь изредка дают знать о своём присутствии. За глухой чащей может поджидать кто угодно — Сан мог бы поклясться, что видел по дороге блеск пары кошачьих глаз, выглядывающих из-за кустов. Тем не менее, он всё равно предпочёл бы встретить леопарда часовому. К счастью, их здесь не оказывается, и Сан притаивается на опушке. Он глядит на запад и понимает, что небо уже не освещают последние лучи солнца. Отсчитывает удары трепещущего в ужасе сердца. Ожидает от себя готовности ко всему. Тут же разочаровывается, когда крупно вздрагивает всем телом от первого залпа совсем рядом с собой. Затем ещё один, ещё, ещё и ещё. В форте поднимается шум. Часовые на наблюдательных вышках кричат по цепочке «Обстрел!» и спускаются с них, направляя обрезы в сторону моря. Начинается суета, и в здание форта летит ещё один снаряд, от попадания которого в одной из башен занимается огонь. Сан терпеливо ждёт, но паника от громких звуков и вида того, как стража форта открывает ответный огонь почти обхватывает его и норовится крепко взять за горло. Он сверлит взглядом нарисованный белой краской едва заметный крестик чуть выше уровня земли, указывающий на место подкопа, и не понимает, почему время останавливается для него. «Что, если план раскрыли ещё задолго до?..». Ещё немного, и он, не в силах вздохнуть, задохнётся. Но, как и всегда, кое-кто, не жалея самого себя, защищает его. Глаза его, вопреки всему, привыкают к такой тёмной тропической ночи, и он замечает чёрную макушку под белым крестом. Голова проходит через подкоп полностью, а дальше дело за малым. Мужчина с трудом, но всё же пролезает наружу — быстрая потеря веса сейчас идёт ему только на пользу. Сан подбегает, стараясь держать язык за зубами, и подаёт ему руку. Он опирается на юношу всем телом, чтобы подняться на ноги, но Сан нисколько не против. Он стоит нетвёрдо, отряхивает с лица пыль и избавляется от кусков влажной земли, прилипших к робе, а Сан, не веря своим глазам, всё же решает оставить сантименты на потом. Он ждёт очередного залпа — неважно чьего, и, достав пистолет из кобуры на поясе, едва ли прицелившись, стреляет вниз, попадая чётко в одно из звеньев цепи кандалов. Сквозное отверстие от пули в нём позволяет разделить всю цепь на две части: теперь бывший арестант больше ею не скован. — Напугал! — сквозь звон в ушах различает Сан знакомый голос. — Идти можешь? — он беспокойно тараторит. — Попробую. — Держись за меня, — Сан подставляет Сонхва плечо, и они пускаются в путь.

***

Сквозь первый участок леса они проходят без происшествий: лишь наступили на ветку и испугались её хруста. Сан помнит план: добраться до хижины, где их будет ждать связной — местный проводник по окрестностям города, что проведёт их до особняка Алтинга тропами, на которых их след затеряется ещё на первой речушке. Дорога их однако, несколько осложняется — Сонхва волочит сломанную ногу и лишь изредка ойкает от боли, но Сан знает, что он скрывает почти всё, крепко сжав зубы. Вдалеке слышится гром, смешивающийся со звуками продолжающегося обстрела, а с неба начинает накрапывать дождь. Наконец, когда первая вспышка молнии освещает их путь, Сан не может сдержать восхищённого громкого вздоха: до хижины остаётся всего-ничего. Он, хоть и изрядно устал, крепче обхватывает спину Пака, и тот переносит весь свой вес на его плечо — последний рывок. Юноша воодушевляется и едва ли не прыжками преодолевает расстояние до сложенного из подручных материалов дома в глухом лесу. Теперь-то им осталось до заветной цели, — спасения, — совсем немного. Двое приближаются к самому входу: Сан помогает Сонхва присесть рядом с дверью, пока сам бросается к ней прямиком. Три быстрых стука, затем ещё один, немного ждёт, ещё два быстрых и дважды по одному. Заветный сигнал о том, что это они: его уверили, что связной откроет. Никакого шума внутри хижины, однако, Сан не слышит, даже прижавшись к двери ухом, а должен бы — как откроется с другой стороны проход в подпол, а проводник, вылезя из него, шагнёт ко входу. Шумит сейчас только гром — даже обстрел закончился. Сану остаётся надеяться, что «Звездопад» скрылся, и всё завершилось для двух команд благополучно. Дождь всё усиливается. Вместе с ним и ветер. Даже небольшой навес над входом уже не может укрыть их. Капли стучат по крыше, а Сонхва, закашлявшись, тихо зовёт его к себе. Сан быстро соображает: снимает с пояса заблаговременно наполненную флягу и отдаёт её всю. Не жалко. Присаживается рядом и смотрит, словно лишь сейчас возвращаясь в реальность и осознавая, что произошло. — Снова дождь идёт, — говорит Сонхва, пытаясь отдышаться, осипшим голосом. — Я попробую ещё раз, — бормочет Сан и решительно встаёт, снова повторяя в нужном порядке стук. Ответа нет. Почему связной не там? Где он сейчас? И, главное, что заставило его уйти или вовсе не приходить сюда? Юноша не решается отходить от двери, несмотря на появляющиеся в голове вопросы. Он слишком далеко зашёл. Он раз за разом последовательно стучит, каждый раз надеясь, что вот сейчас услышит за дверью шорох. А если не сейчас, то в следующий раз. А если не… — Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт! Ответь же! Это мы! Чёрт тебя дери, открой! — зная, что внутри никого, но понимая, что сил сдерживаться у него больше нет, кричит Сан в пустоту. Гром услужливо укрывает от посторонних его слова, полные отчаяния и боли. Зато их слышит капитан, тоже словно только сейчас в полной мере осознавший, что случилось за последние полчаса или чуть больше. — Сан, брось — говорит всё ещё словно задыхающийся, но уже чуть увереннее. Дождь, обернувшийся ливнем, заливает его, Сана и всё вокруг. Юноша всё продолжает колотить по двери кулаком — в отчаянии, безо всяких тайных сигналов отсутствующему связному. Лишь голос капитана немного приводит его в чувство. Он останавливается и подчиняется, как в гипнозе, следуя на звук. Почти что падает рядом, позволяя себе окончательно промокнуть и без стыда пустить горючую слезу. — Как в тот раз, когда ты на «Чайку» взошёл. — Что..? — недоумевает Сан, всё ещё пыхтя от обиды и страха, подступающего к горлу. — Дождь, — ещё раз повторяет Сонхва. Сану остаётся лишь скептически вглядываться в чистое от пыли мокрое осунувшееся лицо. — Тогда шёл дождь, и ты чуть не навернулся. Подскользнулся и чуть не полетел за борт с причала, помнишь? Юнхо тебя поймал, а потом… потом и я. Помнишь? — Помню, — ворчит Сан, отхлебнув остатки питьевой воды со дна фляги. Капитан отводит взгляд и глядит куда-то в тёмную вдаль. Сан же не понимает, с чего вдруг в такой момент он заговорил о воспоминаниях. — Знаешь, я тогда-то в тебя... В тебя и… Я… — Сонхва, словно не в силах подобрать слова, не решается продолжить. Чхве Сану же осточертело молчание сегодня, и потому он возмущённо подгоняет его. — Ну что?! — Влюбился, вот что. Увидел тебя и думаю: неуклюжий, как слепой котёнок. Кто же знал, что ты во всем окажешься лучше меня. — Пак Сонхва, замолчи, бога ради. Первым делом он пытается скрыть ту бурю чувств, одолевающую его, и попробовать всё же ещё раз достучаться до связного. Он отворачивается от капитана, подскакивает на ноги, нетерпеливо хлопает по двери, проклиная её, и отходит чуть дальше. Только сейчас он начинает осознавать, к чему Сонхва вёл. Раз уж им не суждено спастись сегодня… Нарекая первую свою мысль глупой, он вновь падает на колени и возвращается к возлюбленному. Подползает к мокрому, сидящему на земле Сонхва, стирает пальцами влагу с его лица и припадает к губам. Лишь припадает. Остальное Сонхва делает самостоятельно: с той же прытью, что и раньше, и ничто не смеет ему помешать. Сонхва целует его жадно, словно век не чувствовал чужого тепла. А Сан ощущает в груди боль, на месте которой последние несколько дней зияла холодная пустота. Он позволяет слезам стекать по своим щекам и, отрываясь от родных теплых губ и начиная хаотично целовать лицо капитана, приговаривает: — Я думал, что потеряю тебя. Прости, прости, прости. — Это ты меня прости, — стряхивает Сонхва собравшиеся в уголке глаза слёзы и, прижимаясь всем телом к телу Сана, возобновляет поцелуй. Оба оказываются в самом тёплом объятии и совсем не чувствуют струй холодной дождевой воды за воротом. — Я люблю тебя, Чхве Сан, — на секунду оторвавшись от его губ бормочет Сонхва словно в горячке. — А я люблю тебя, Пак Сонхва, — вторит ему Сан. Ему бы хотелось, чтобы этот поцелуй длился вечно. Чтобы они так и остались здесь — посредине джунглей, под тропическим ливнем, грязные, голодные, израненные. По крайней мере, сейчас они свободны и есть друг у друга. Это — единственное, что делает Сана счастливым, и о большем он не может и мечтать. Весь его жизненный опыт, однако, кричит о том, что самые счастливые моменты — короче всего. И лай собак в отдалении, но уже различимый даже сквозь стену дождя, лишь подтверждает его гипотезу. — Нужно бежать. Срочно. Приходится плевать на связного и весь план: он старается реагировать как можно быстрее, но уставшее тело его словно не слушается. Он хватает Сонхва под ослабшую руку и тянет его на себя, вверх. Тот без слов понимает его. Взгляд выдаёт испуг, что, наверняка, будь он здесь в одиночку, парализовал бы его. Сану не приходится просить опереться на него или подгонять: хоть кандалы и делают каждый его шаг тяжелее в два раза, Сонхва спешит вместе с ним как может. Глаза застилает дождь, и Сан почти не различает, в какую сторону они направляются, и потому очень скоро они упираются в гору. Лай, тем временем, кажется всё ближе и ближе, и Сан решает рвануть в обход. Но, сделав несколько шагов вправо, он отшатывается назад: кажется, они вышли к самому краю леса, к побережью. Ничего хорошего, в этом, однако, он не находит: он видит огибающее береговую линию патрульное судно, а вдали, на противоположном берегу залива, виднеющемуся отсюда, пеший отряд стражи — явно направленный не на охрану от жителей города от подставных британских нарушителей спокойствия. В обход идти тоже нельзя, и путь к отступлению остаётся лишь один. — Я не дойду в гору, — словно прочитав его мысли молвит Сонхва обеспокоенно. — Тогда… держись ещё крепче. Капитан будто бы знает, что, реши Чхве Сан что-то — спорить бесполезно, и потому, вздохнув, он меняет положение. Обхватывает его за шею и грудь сзади, обещая, что будет стараться и сам, и позволяет Сану направлять их. Ливень всё усиливается, и юноша понимает, что переоценил себя. Ноги его скользят по мокрой грязи на склоне, с которого почти стекают ручьи, вода заливает глаза, уши и рот, вес Сонхва всё сильнее давит на плечи и спину, а для того, чтобы сделать очередной шаг, каждый раз приходится прикладывать ещё больше усилий. Он измучен, как и Сонхва. Но он не остановится сейчас и не позволит никому забрать у него жизнь, в которой, несмотря на всё плохое, он счастлив. Его решительности мало. Должно быть, кто-то наверху считает совсем иначе. Особенно яркая вспышка удара молнии и грохот грома, отдающийся дрожью в земле, заставляют Сана потерять равновесие и кубарем полететь вниз, перечеркнув все его усилия. Он срывается со склона, приземляется на спину и катится по грязи дальше, в низину. Острая боль пронзает его, когда юноша натыкается на выступ у самого низа, и он, пролетев ещё пару метров, падает на плоскую землю. Встать он не может: от рези в спине впору выть. Проверяет, что ноги его двигаются, однако ударился он сильно. Краем глаза видит, как Сонхва, снова изрядно испачкавшийся, ползком движется к нему: наверно, когда падал, успел сгруппироваться и не поранился. Сан с облегчением вздыхает: на него одного достаточно травм, а уж он сам как-нибудь оправится. Если, конечно, они выберутся живыми из этого оврага, в чём он уже начинает сомневаться. Чувствует крупную тяжелую ладонь на своей груди и мелкую дрожь собственного тела под ней. — Ты как? Простой вопрос словно переполняет чашу с эмоциями внутри Сана последней каплей. Всё наваливается разом: тоска по родному дому, гибель отца, одинокая оставленная им мать, оскорбления и шёпоты за спиной на «Чайке», сорванная сделка, ссора на повышенных тонах, из-за которой его чуть не поймали, поездки в лодках, того и гляди грозящих перевернуться, обман султаната, ранение капитана, его арест, неудавшийся план… — Всё! — Грань истерики уже отчаянно близка. — Всё! — голос Сана срывается. — Это конец! Но среди всего этого потока окрашенных чёрным воспоминаний, однако, блистает что-то серебристое — что-то, что на секунду успокаивает его, словно прижимая к себе, как наяву когда-то. Сонхва, Сонхва, Сонхва. — Прости, пожалуйста, — Сан глядит вверх, всматриваясь в лицо, боясь, что видит его, как и предсказал вчера в разговоре с боцманом, в последний раз. — Я сделал всё, что мог. — Всё хорошо, — тёплая ладонь перемещается на его щёку, и Сонхва вторит: — Всё будет хорошо. — Ничего, ничего уже не будет хорошо, — Сан возражает. — Это всё из-за меня. Это я принёс столько бед. Остальные не хотели брать меня на борт, и правильно делали! — воскрешает он в памяти столь болезненное для него время и уже не может сдерживаться. Переживает, понимая, что мучительный крик лишь приближает неизбежное, но душе от него немногим легче. Сонхва не отходит от него, хоть Сан и прогоняет, и весьма старается. Лишь продолжает поглаживать по лицу, не споря, но оставаясь настойчивым безмолвно. — Мы умрем здесь… — сокрушается Сан. Ко всему прочему снова даёт о себе знать вина, разрывающая его плоть на части. Её не унять. — Что ж, если так суждено, — устраиваясь чуть поудобнее тянет Сонхва, — по крайней мере, умру я счастливым. Это Сан уже не может игнорировать. Он в ярости хлопает ладонью по луже возле неё и с возмущением вопит: — Что ты такое несёшь вообще! Верно головой приложился, пока летел вниз! — Нет, — пожимает капитан плечами. — Просто человек, которого я люблю, сегодня наконец сказал мне, что любит меня тоже. Поэтому я очень счастлив. — Идиот… — Сан хочет завопить, но чувствует слабость и головокружение — ровная земля под ним начинает ходить ходуном. Остаток сил он предпочитает потратить на вопрос, терзающий его каждую ночь. — Зачем тогда заткнул меня, когда я пытался признаться тебе… Сонхва было открывает рот для ответа, однако не произносит ничего и настороженно смотрит куда-то — лёжа пластом на земле Сан ничего не видит в той стороне. Но он замечает, как меняется обстановка. Ливень почти заканчивается — с тех пор, как они здесь, в овраге, капли редели и редели, будто кто-то решил, что с них достаточно. В лесу становится тихо — так, словно кроме них двоих здесь лишь ветер. Но, насколько Сан помнит, ветер не умеет так упорно ломать ветки лишь в одном конкретном месте. — Поцелуй меня в последний раз, — видя в лице напротив напряжение жалобно просит Сан и ещё больше уверяется в правильности своей просьбы, когда Сонхва оказывается пока блекло, но освещён чем-то, а молний на угольном небе уже совсем не видно. Сонхва послушно делает то, что велел ему Сан, а шум всё приближается. Поцелуй позволяет ему об этом не размышлять. Славная смерть, пожалуй. — Ты спас меня, Сан, — с нежностью в голосе трепетно произносит с улыбкой Сонхва и вновь льнёт к губам. — Нет… я не смог, — только и успевает пролепетать юноша, одновременно ощущая себя на вершине счастья и заливая лицо неконтролируемыми щиплющими кожу слезами. — Хоть бы нас постеснялись! — Это они? — Вы живы? — Живы они, и ещё как! Разрозненные выкрики смутно знакомых голосов озадачивают Сана. Постепенно он узнаёт их, но боится, хочет предупредить Сонхва, что это может быть ловушкой, встать и броситься наутёк, но ни на что из этого он сейчас не годен. Может лишь будто отстраненно наблюдать за тем, как над его головой нависает ярко пылающий пламенем факел, а Юнхо, держащий его, говорит скрестившему на груди руки Уёну, возмущенному поведением Сана и Сонхва в овраге: — Здорово ему досталось. — Помогите капитану, — слыша хрип в своём голосе настаивает Сан прежде, чем провалиться в глубокую пропасть, в которой не будет тревожных домыслов, ужаса перед надвигающимся роком и страданий. — Нет, нет… Сан ударился спиной, пока мы пытались сбежать… ему больно, возьмите его. А я как-нибудь сам. — Капитан… — выдыхает Сан и, вдруг оказываясь поднятым в воздух, теряет сознание.

***

— Так это вы, — с каждой новой узнанной им деталью брови на лице Сана взмывают всё выше, — были на корабле берегового патруля? — Верно. И за небольшую сумму выведали у одного горе-патрульного сигнал о том, что зона проверена. Так тех, кто сел вам на хвост, и увели, — подтверждает Хонджун горделиво. — А где же был ваш хвалёный связной? — закатывает Сан глаза, глядя, как Санён склоняет голову перед ним, будто бы извиняясь. В тишине, наполнившей спальню, слышится лишь звук, с которым напильник проходится по кандалам Сонхва — в пылу Юнхо пообещал, что хоть неделю просидит рядом, но спилит чёртовы железяки, и теперь добросовестно выполняет. Сан думает, что в этом есть что-то вроде раскаяния. Собравшиеся вокруг кровати капитана с интересом слушают подробности побега, словно дети страшную сказку — затаив дыхание. Сан, пристроившийся рядом с героем торжества, что с триумфом вернулся назад, напротив, практичен и холоден, желая понять, в какой момент всё пошло не по плану. — Улицы Батавии перекрыли, как только подозрительный корабль вошёл в прибрежные воды, и Харис, — так его звать, — слишком долго искал место, чтобы покинуть её и не попасться ни одному стражнику на глаза. Не судите его строго — он проводник по лесам, не по столице. Попросту не успел до вас добраться. Кто же знал, что за вами так быстро бросятся в погоню. — Не только за ними, — произносит Уён, бросая поверх коленей Сонхва газету. — Гулял и отобрал у какого-то старика, он ей стол во дворе вытирал. Позавчерашняя. Читайте, я совсем немного понял, только цифры и имена. Сан знает, что газеты местные администрации выпускают и распространяют лишь в самых вопиющих случаях — вроде того, что произошёл по их вине четыре дня назад. Он кидает на грязноватый лист взгляд и различает крупную надпись на голландском, гласящую «Нападение на крепость Батавии». Под заинтересованными взорами товарищей он несмело берёт газету в ещё подрагивающие руки и принимается вслух, медленно, стараясь не ошибаться и не запинаться, переводить по предложению помпезную статью о жестокости неизвестных, трусливо опустивших флаг, о нападении в тихой ночи и обстреле сердца Батавии, в ходе которого погиб начальник городской стражи Роланд Хулсе, а из тюрьмы совершили побег по меньшей мере двадцать заключенных. В конце заметки, однако, администрация объявляет о том, что чиновники в ближайшее время покинут остров для переговоров с представителями Британии и передачи города во владения другого государства, уточняя, что решение не связано с происшествием и представляет из себя выгодную сделку, призванную обеспечить безопасность и политическую и финансовую стабильность жителям Батавии. О том, какие изменения ждут жителей и в чём реальная причина подобной смены администрации в газете, разумеется, не упоминается. — Даже про флаг соврали! — почти с искренним восхищением молвит Сонхва. — И сбежали, как миленькие всё отдав британцам! В каком они ужасе, а! — запрокидывая голову, он принимается хохотать над абсурдностью происходящего. — Не то чтобы там много было отдавать, — скучающим голосом произносит Ёнхун, член команды «Звездопада», а после зачем-то тянется к кобуре и достаёт небольшой кремниевый пистолет. — Слушай, достал этот звук, отойди-ка, — берёт он Юнхо за плечо и заставляет его перестать работать напильником. — Мне совсем немного осталось! — возражает он. — А я так не думаю. — Метнувшись к окну особняка и на секунду отодвинув плотную ткань, он возвращается к кровати и некоторое время выжидает, а затем объявляет громко: — Закройте уши и глаза, господа. В городе двенадцать залпов из пушек объявляют полдень, а внутри особняка Джона Алтинга, под их канонаду, юноша тратит два заряда, метко попадая ровно в замок и заставляя браслеты развалиться на две части. — Не хватало отстрелить ему ногу! — шокированный поведением Ёнхуна возмущается его капитан. — Да уж, стоило предупредить меня хотя бы! — не менее удивленный, но быстро пришедший в себя Сонхва тоже несколько взволнован — нервно хихает, но в целом не обижается. Как может двигает здоровой, но затёкшой ногой, избавляясь от тяжелой ноши, а со сломанной снимает браслет, помогая себе рукой. — Не отстрелил же, — устало отмахивается матрос от Санёна и объявляет: — Наконец-то ты перестанешь... Ещё раз напоследок шлёпнув растерянного Юнхо по затылку, он покидает комнату явно с чувством выполненного долга, а другой его товарищ, Ханён, тем временем, выносит давно мозолившие всем глаза кандалы в коридор. Немного времени требуется, чтобы каждый расслабленно выдохнул после столь радикального метода избавления от раздражающего шума. Сонхва первый объявляет бодрым голосом: — Что ж, одной проблемой меньше. Так и… это правда? Лишь этот… этот Роланд погиб, так ведь? — Он обращается к Сану, и тот ещё раз пробегается по листу глазами. — Больше про жертв ничего не сказано… Есть только число сбежавших, — неуверенно говорит он. — Мы спасти тебя хотели, а не перебить всех, — жмёт Хонджун плечами, довольный собой и успешным выполнением собственного плана. — Роланд Хулсе… вот как его звали, оказывается. Сонхва косится на Сана, и тот замирает в непонимании. Дыхание его становится медленнее. Сан даже не представляет, что Сонхва сейчас скажет, и если раньше его непредсказуемость интриговала и волновала, то сегодня Сан может сказать про неё лишь одно: она его пугает. Как и тот факт, что отчего-то это имя пробуждает в нём какие-то воспоминания. — Он заслужил то, что с ним произошло, — наконец объявляет сухо и прохладно Сонхва. — Надеюсь, больше и правда никто не пострадал. А сейчас… позвольте, я ещё немного отдохну, — обращается он к своей команде и Санёну, и те с полуслова его понимают. Никто не прикрывает дверь за собой, оставляя это для Сана, что немного нехотя и с трудом поднимается с края кровати, однако Сонхва вдруг тянется к ней и задвигает шпингалет самостоятельно. — И тебе тоже надо отдыхать, — настойчиво и твёрдо заявляет Сонхва. — Только вчера очухался ведь, Сан. — Я просто… просто… — Ему всё ещё тяжеловато выражать мысли, внутри так и остаётся осевший в черепе и застлавший глаза полупрозрачный туман, а спину ломит, хоть уже не так болезненно, как было в первые два дня. — Столько всего случилось, я… — Щ-щ, — Сонхва прикладывает палец к губам и затем тянется на этот раз к нему, с осторожностью обхватывая его плечи руками и вынуждая обернуться, дабы как следует разглядеть его выражение лица. Такое уверенное и спокойное — словно всё как раньше. Сан и не думал, что так остро в этом нуждался. — Я знаю. Приляг. Всё позади, и я рядом. Ты так устал, правда ведь? — Ему остаётся лишь кивком согласиться и поддаться — уложить голову на чужую грудь и пристроиться рядом. — Я с тобой, Чхве Сан. В носу начинает щипать. Сан не противится. Позволяет странной, откуда ни возьмись появившейся слезе скатиться по щеке и почти моментально спрятаться, испариться от теплоты чужой кожи и оставить после себя незаметный, уже готовый точно так же улетучиться след на его собственной скуле. Грудь Сонхва мерно трепещет от его глубокого дыхания, вибрирует, когда тот, не размыкая губ, мурлычет колыбельную, как если бы вдруг позабыл все её слова, но всё равно решил постараться спеть её для Сана. Пальцы Сонхва теряются в чёрной копне, и новые слёзы уже не появляются в уголках острых глаз. — И буду всегда.

***

Возвращаться из мёртвых — та ещё задачка. А ведь Сан даже был не у самой грани. Мало просто (на деле очень даже непросто) снова ходить на своих двоих, крепко держать в руках ложку и, победив бессилие голодом, съесть миску тёплой похлёбки. Спустя несколько недель после ночи, когда он почти заглянул своему страху смерти в лицо, самым сложным всё ещё оказывается жить так, словно всё было сном, что будет забыт с новым ярким днём. — Какого он цвета? — с опаской интересуется Сан, аккуратно ослабляя узел на поясе и спуская с плеч тонкую запахивающуюся рубашку, привычно сидя на не принадлежащей ему самому кровати. — Жёлтого, — произносит Сонхва. Его ладонь опускается ему на спину, и Сан вздрагивает, заставляя того застыть: — Больно? — уже готовый разорвать прикосновение, если оно вредит Сану, обеспокоенно спрашивает Сонхва. Сан вздыхает. Уже нисколько не больно. Но, как Сонхва это ни объясняй, — он уже не позволит себе того, что позволял раньше. По крайней мере, пока. — Нет, — объясняет Сан, склоняя голову вбок и, смотря на мужчину боковым зрением, заставляя того оторвать взгляд от злополучного кровоподтёка, расползшегося от центра спины и оставившего на коже Сана горящие багровым пламенем очаги. К счастью, кажется, всё с каждым днём светлеющие, почти не напоминающие о себе сейчас. — Не больно, — на всякий случай уточняет он. — Ты никогда не причинял мне боль, — искренне, без тени сомнения говорит Сан, несмело улыбаясь. Сан слышит тихий скрип, а Сонхва, явно пользуясь тем, что его удалось отвлечь, оказывается совсем близко — и юноша вновь вспоминает будоражащее ощущение чужого тепла на своём теле. — Когда ты уже поверишь, что я поправился? — угрюмо спрашивает он, маясь. Поцелуи и несмелые касания, хоть Сан и находит в них определённую радость, на деле лишь дразнят его. — Не раньше, чем смогу ходить самостоятельно. Сонхва ворчит и осторожничает: сам пока не до конца восстановился после тяжелой травмы. Сан всё понимает и никогда не поднимает тему того, как они проводят время, хоть ему и не терпится снова отбросить все сомнения и на время забыть обо всём, что потрясло их так сильно. Пока им приходится довольствоваться лишь разговорами обо всём на свете — впрочем, даже то, чего желает Сан так отчаянно и страстно, не сравнится с ними. — Знаешь, я давно хотел рассказать, — начинает Сан один из таких разговоров немного несмело и стеснительно, — в моих краях есть одна интересная традиция. Юноша получает семейный крис от тестя перед свадьбой. Мне нравится этот обычай, — признаётся он. — Он очень… очень многое значит для местных. Вместе с крисом отец будто вверяет тебе самое важное, что у него есть. — Своего ребёнка, — догадывается Сонхва, а, затем, немного подумав, добавляет: — Точнее, дочь. Сан кивает в ответ и продолжает: — Да. И крис выбран для этого ритуала не просто так. Он обязывает юношу не только любить невесту, но оберегать и защищать её от всех невзгод. Любой ценой. — Вот как… Я свой получил, выходит, — задумчивая перебирая пряди чужих тёмных волос, а затем утапливая в блестящей копне пальцы размышляет Сонхва. — Не напрямую, но… тем не менее, получил. Твой отец-таки нашёл способ передать его мне. Сан смущается этих слов. Но совсем не считает их неправильными. Он не смеет возражать, и продолжает рассказ, стараясь не подавать виду, что им он на что-то намекает. — И... если это свадьба двух… Двух… — Всё же он запинается. Врождённая стеснительность иногда по сей день берёт над ним верх и сейчас отчего-то снова побеждает решительность, которую он столь долго в себе воспитывал. — Двух мужчин, ты хочешь сказать? — Д-да, — не скрывая облегчения от того, что капитан произнёс это сам, утвердительно кивает Сан. — Если дело обстоит так, то на церемонии они обмениваются такими крисами. Но… у меня нет своего криса, да и... — Да и мой отец уже ничего не сможет тебе предложить, — сложив ладони на животе у Сана и положив голову на плечо юноши размышляет Сонхва. — Тяжелая ситуация. Даже, я бы сказал, безвыходная. Выходит, нам не быть вместе. Нужно расставаться, — разводит он руками. — Вернёшься на Тернате, я в Манилу. Найду себе какую-нибудь девицу или юнца... Но для начала допрошу её или его на предмет наличия криса, а лучше ещё и чтоб отец был жив. А ты так и останешься холостяком, ведь у тебя нет кривого ножа. — Что?! Что ты несёшь, Сонхва?! — Да-да. Это определенно случится, если ты так и не начнёшь понимать мои шутки. — Сонхва аккуратно разворачивает Сана всем телом к себе, притягивает ближе и целует, улыбаясь в процессе. Тот кладёт ладони ему на грудь и, затем, толкает в сторону постели — не сильно, Сонхва сам и рад прилечь, и позволяет Сану сесть сверху. — Они глупые! Глупые и несмешные! — расстроено бормочет Сан и думает вдруг, что ему невероятно хорошо на душе сейчас. Сейчас он позволяет себе слабость. Уязвимость, чувствительность — то, что свойственно ему, но то, что так долго приходилось держать взаперти и прятать. Но с Сонхва наконец он может не скрывать самого себя. Может побыть капризным, надутым из-за неудачной, обидевшей его шутки, и не играть в смельчака. А побыть тем, кем ему быть особенно приятно — любовником Сонхва. И пусть тот его лелеет, ласкает, утешает и оберегает: именно так ведь с любовниками и поступают. — Так значит, ты хочешь этого, да? Жить как семья? — чуть погодя, после неподдельных извинений, спрашивает Сонхва, беря его руки в свои. Сан замечает, как искра интереса загорается в чужих карих глазах. — Ну, я… честно говоря, я бы не возражал. — Сан прямолинеен. И, хоть ему и нисколько не важно, где провести остаток жизни с Сонхва, он нередко вспоминает тот мимолётный мираж, в котором они не бороздили моря. — Мне кажется, это отличная идея. Ну, если бы мы с тобой осели бы где-нибудь… Построили бы домик… Посадили бы гвоздику. Завели бы оленька… — Кого? Оленька? — скептично приподнимает брови Сонхва в непонимании. — Ну да… Оленёк, — Сан высвобождает свои ладони из крепкой хватки и вытягивает руки на небольшом расстояние друг от друга, демонстрируя примерный размер зверька. — Такой примерно… где-то с кота. У нас с мамой тоже такой был, пока его соседский буйвол не затоптал… — с грустью вспоминает он. — Это… маленький олень, я правильно понял? — Да! — радостно качает головой вверх и вниз Сан. — У него ещё клыки торчат! Но вместо того, чтобы разделить с ним восторг от внешности зверька, Сонхва лишь протягивает руку вверх и вперёд и кладёт её тыльной стороной юноше на лоб. — У тебя не лихородка случайно? — Да ну тебя… — не скрывая новой полушутливой обиды в своих словах, Сан шлёпает чужую ладонь, на что её обладатель перемещает её ниже, ведёт от щеки к шее, оттуда к груди и наконец обратно к животу. — Прости. Конечно же, мы заведём маленького оленя с клыками. Обязательно. Когда ослабнем, совсем устанем от мореходства — я с удовольствием встречу в каком-нибудь спокойном месте с тобой старость. Но, Сан… мне жаль, что море так и не стало домом для тебя, — сокрушается он. — Я так хотел показать тебе, как оно прекрасно, но… — Ты показал, — уверяет Сан. — Но в нём столько опасностей… А я уже чуть было не потерял тебя. — О, поверь мне, больше никаких опасностей. — Сонхва привстаёт, опирается на спинку кровати, тон его голоса враз делается серьёзнее, чем когда он засомневался в существовании оленька. — Я многое обдумал. В том числе то, что ты когда-то пытался мне сказать. Честно говоря, я сомневаюсь, что не заслужил того, что произошло со мной в Батавии. — О чём ты? — недоумевает Сан и прищуривается, внимательно слушая и наблюдая за выражением лица Пака. Он устраивается поудобнее, и Сан понимает, что ответ будет не краткий. — О том, что от моих действий кто только не пострадал. Кроме тех, кто был ответственнен за смерть моего отца по-настоящему. И за моё горе. И я был так ослеплён жаждой мести, что даже не заметил, что топтался на одном месте, пока эти воры из Ост-Индской убивали себя своими же руками, ну а я… Грабил я не у них, пакостил, как оказалось, тоже не им. И мне жаль, что я обманул тех, кто вынужденно работал на них. Не представляю, смогу ли я когда-то искупить все эти грехи. Я сам виноват, что нарывался на неприятности. Но я же ещё и втягивал в них тех, кто мне дорог. Я совершал преступления, — и безнаказанными они, как видишь, не остались. Если бы не ты, Сан, и остальные ребята… Кто знает, где бы я был сейчас. И был ли бы, — мрачно добавляет. — И, знаешь, мысль о том, чтобы больше никогда не выходить в море, тоже приходила ко мне. Но я не хочу об этом думать, — в его глазах и голосе — неподдельная искренность, — это будет для меня крайне сложно. Поэтому, Сан, прошу… Ты и сам знаешь, в мире столько всего, опасного в том числе… И да, на любой дороге можно погибнуть. Но, по крайней мере, сейчас я хочу поклясться тебе, — он вдруг сдвигает ладонь Сана, лежащую посредине груди, чуть в сторону, и тот ощущает ровное гулкое биение сердца, — больше я не полезу на рожон. Не буду рисковать и делать глупости. Сейчас я хочу показать тебе этот мир. Для этого точно не нужно убивать или грабить кого-то. А даже если вдруг что-то пойдёт не так… Я бы хотел умереть достойным человеком. Стоя на борту корабля, который принадлежит мне, и рядом с тем, кто стал моим спутником в этом путешествии. Мне кажется, это не так уж и обидно. Если ты будешь против — поверь мне, я приму это. Я буду с тобой, где бы ты ни захотел остаться. И сделаю всё, чтобы ты был счастлив, как бы сложно мне самому это ни давалось. Но только дай мне в любой момент знать — и мы окажемся в самых невероятных местах. Отправимся искать тот затерянный в лесах чанди или доберёмся до вершин гор и потрогаем небеса. Только скажи, и мы отчалим. Тебе решать, Сан. — Сонхва… — тянет Сан, не зная, стоит ли ему хоть что-то сказать. Он сказал всё сам. Всё, что приходило Сану в голову лишь короткими слепящими вспышками, не оставлявшими после себя и тени мысли — Сонхва всё это произнёс сейчас. И юноша не может не исполниться гордостью за него: ведь это значит, что его душа и в самом деле чиста. Сан не выдумал его доброту и светлый разум, а влюблённость не скрыла всех его недостатков. Сан увидел его настоящего, и видит перед собой прямо сейчас. И что может быть лучше, чем знать, что ты любишь кого-то столь прекрасного. — Ты просто пытался поступать так, как думал, будет правильно. Просто мы никогда не знаем, правильно ли так будет для всех. Это Сан усвоил крепко. Как бы нам ни хотелось — ни одно наше действие не будет однозначным. Для кого-то оно станет бедой, а для кого-то — благом. Тот же человек может быть палачом в глазах одного и героем в глазах другого. Но он верит: вместе они смогут найти баланс. В конце концов, времени у них на это предостаточно. А ещё, кажется, настал момент признаться самому себе: он и правда пойдёт за Сонхва, куда бы ни завела его судьба. Но видеть его посреди стихии, что так дорога ему, без которой он никогда не заметит блеск в его глазах, — за это Сан отдал бы любой домик с рассадой пряностей и даже оленька. Да и сам он совсем не привязан к земле — никогда не был, иначе бы не сбежал. И пока они молоды и могут бороздить моря, он непременно будет этим наслаждаться. Сонхва хочет вверить ему самый ценный подарок — весь мир, что окажется у них в руках. Оживить для него те тексты, что он читал, когда был маленьким, те иллюстрации, что воодушевлённо рассматривал, те истории, что слышал от незнакомцев и пылал любопытством проверить, настоящие ли они. Кто Сан такой, чтобы отказываться? — А насчёт путешествия я… я подумаю как следует, ладно? — просит он время на размышления, хотя точно знает, что решит делать дальше. Просит из корыстных побуждений — хочет воспользоваться им, чтобы вдоволь отдохнуть перед нелёгкой дорогой и смаковать предвкушение и ожидание. Сонхва, впрочем, ухмыляется: слишком хорошо его знает. Но, тем не менее, кивает и молвит серьёзно, с уважением и пониманием: — Надеюсь, решение будет для тебя правильным.

***

— Мой отец когда-то сказал мне убедиться, что мой путь достаточно длинный. И я так долго не знал, что это значит… «Чайка» словно бы и не в курсе, что ей и её команде грозила опасность и что вернуть её в свободные воды стоило определённых усилий — никакой опасности, однако объясняться с новой администрацией совсем не входило в планы экипажа, и потому им снова пришлось прибегнуть к небольшой взятке. Как же хорошо, что те, в чьих руках власть, и правда не меняются. Она всё так же приветлива и бодра. Сидеть на ней и слушать рассказы капитана всё так же уютно и иногда забавно. Наблюдать за закатами всё так же завораживающе. А идти вперёд по волнам всё так же волнительно, как и в первый раз. — И что же это значит? — подперев голову руками и чуть вытянув губы с интересом спрашивает Сан. — Это значит, что… — он просит ещё раз показать вещицу, и Сан послушно достаёт её и кладёт на ящик. — Что чем дольше мой путь — тем более он достоин того, чтобы его пройти. На длинном пути много преград, но ещё на нём будет много сокровищ и подарков… — Ты так думаешь? — Конечно. Не зря он даже спустя столько лет подсказал мне, что делать. — Капитан указывает на гравировку на оружии, и, встретившись взглядом с Саном, с восхищением улыбается. — «Очень далеко». Вот что здесь написано. А мы туда и направляемся. — Невероятно… — Юноша жадно глотает воздух, пытаясь осмыслить сказанное. Он, несомненно, догадывался, но не мог и представить, что услышит от Сонхва что-то, что он преподносил как страшную тайну. — Так это… это его пистолет, да?.. — Угу, — довольно кивает Сонхва. — Всё-таки смог и тебе кое-что передать. Уши Сана краснеют, — он чувствует разливающийся по ним жар, — но сердце отбивает ритм как никогда радостно. Всё так, как и должно быть. Всё, что он мог сделать, он сделал правильно. — Пак Сонхва, ты ненормальный! — нарушает их идиллию голос боцмана. Не могли же они идти в опасные воды без команды. Оба были приятно удивлены, что те разделяют их мнение: вся преступная деятельность, даже самая безобидная, больше неприемлема. Слишком дорого им она обошлась. А вот увидеть воочию древний храм, что пропал в джунглях много веков назад, и открыть его миру, и уже за это получить признание — это команда одобрила, что не могло не радовать. Жаль, только, не все идеи капитана показались им столь же гениальными. — Ты правда решил, что Меконг судоходен?! — Хонджун пихает Сонхва под нос карту и категорично заявляет: — Я туда не сунусь, даже не проси! Выбирай местность поприличнее, пока мы не отплыли! — Ставлю тысячу гульденов, что мы там застрянем, и местные нас съедят, — бросая в рот свежие орешки заявляет Уён Юнхо, а тот возражает, что, даже если застрянут, дальше можно будет пойти пешком или вплавь. И Сан, глядя на всё это, вновь думает, что не мог поступить иначе. Он бы отдал всё, повторил всё, что сделал, прожил бы каждое мгновение заново и принял бы всю ту боль, что он уже испытал, ещё раз, лишь зная, что в конце ждёт он, серьёзный при деле и сияющий от счастья, споря по пустякам с людьми, что стали ему не подчинёнными, но друзьями. Море живёт — кипит, волнуется, злится. Команда живёт — ругаются, поют, срывают спины и снова, несмотря ни на что, принимаются за работу. «Чайка» живёт, ведь её душу не пробить насквозь и не разобрать на части — скрипит, качается, гордо рассекает волны и плывет к недостижимому горизонту. Сонхва живёт — бойко приказывает не расслабляться, задумчиво чистит свой пистолет и легонько приобнимает Сана, когда тот крепко держит штурвал. И живёт Сан — потому что живёт всё рядом с ним. Он жив. Теперь он это точно знает. Можно ощутить себя потерянным на маленьком острове, где ты жил девятнадцать лет, в собственном доме и в постели, на которой ты спал столько, сколько себя помнишь. А можно чувствовать себя на месте посреди моря, единым с миром снаружи и внутри. Иди, беги, плыви, ищи и дай себе столько времени, сколько понадобится, чтобы найти свой собственный путь. Главное убедись, что он достаточно долгий.