Обреченный отряд

Не плачьте над трупами павших бойцов, Погибших с оружьем в руках. Не пойте над ними надгробных стихов, Слезой не скверните их прах. Не надо ни гимнов, ни слез мертвецам. Отдайте им лучший почет: Смелее шагайте по мертвым телам, Несите их знамя вперед! С врагом их, под знаменем их же идей, Ведите их бой до конца! Нет почести лучшей, нет чести святей, Нет тризны, достойней бойца! Революционная песня 1860-х годов. Несомненно, эти жертвы были не напрасны. Несомненно, они способствовали — прямо или косвенно — революционному пробуждению народа. В. И. Ленин.

Пролог. Париж, 1889 год. Маруськи (1)больше нет. Ее и еще пятерых. Четырех женщин и двух мужчин. Их так и не смогли сломить. Они не сдались… (2) А вот не сдались ли мы — те, кто жив и на свободе, пусть и далеко от России?.. Я был на сходке у Марины Никаноровны (3). Было много народовольческой молодежи, которая группируется вокруг нее и верит, что партия еще жива и что треп в Париже может заменить дело в России. — Это преступление царских сатрапов не останется безнаказанным. Месть, беспощадная месть палачам! Партия не может не ответить на вызов, брошенный ей! Мы двое молчали. Из присутствующих только мы знали — знали не на уровне слов, что слова здесь бессмысленны. Тут не говорить, тут действовать надо — если есть сила действовать. Кроме нас, из тех, кто жив и на свободе, это знали несколько человек. Мишка (4), Сергей (5), Галя (6) с Казаком, Иваном Бохановским — и это, пожалуй, все. Но Галя с Иваном прийти не смогли, а и Мишка, и Сергей были далеко — что хуже всего, далеко не только географически. Когда все стали расходиться, Марина Никаноровна попросила меня: — Кирилл (7), останься. Я остался. Она внезапно обняла меня и поцеловала: — Вступай к нам. Этот ненужный разговор она начинала уже третий раз. — В «Народную волю», которой больше нет? — Пока я жива, «Народная воля» жива. И Исполнительный комитет жив. Ей невозможно было не восхищаться. Она держала знамя разбитой армии и верила, что нужно всего лишь продержаться, пока остатки разбитой армии не сорганизуются и снова не пойдут на штурм. Но если я не вступил в «Народную волю» ни в 79-м, ни в 81-м, то сейчас это тем более не имело смысла. — Ты же знаешь, что я не согласен с вашим якобинством, с идеей захвата власти партией и много с чем еще. — А какое это сейчас имеет значение? — Это снова будет иметь значение в будущем. Она улыбнувшись обольстительной улыбкой, посмотрела на меня. — Знаешь, Кирилл, за что я тебя так люблю, несмотря на твой неизлечимый бакунизм? — И за что? — Кроме меня, только ты еще веришь, что будущее у нас есть. Нет, еще Галя. Ну, и Казак следом за ней. — А твой Рубинчик? — съехидничал я. — И что вы с Галей взъелись на моего Рубинчика? Хороший мальчик, неглупый, с организаторскими способностями и ораторским талантом. Может, у него большое будущее. — Ты только не говори, что воспитаешь из него партийно-половыми методами второго Желябова. Она погрустнела: — Нет, Желябова из него я не воспитаю. И Семена тоже (8) — Семен был самой большой любовью ее жизни, он умер в Алексеевском равелине, просидев там всего год. — Такие, как Желябов и Семен не воспитываются, они рождаются. Мы помолчали. — Значит, нет? — Ты же знаешь, что если у вас будет дело, я в стороне не останусь. А вступать просто так — какой смысл? — Понимаю. — Вашей партии деньги нужны? — Ты мог бы и не спрашивать. Я дал ей, сколько мог. Немного, очень немного. Она улыбнулась: — А что, парижские электротехники получают такое большое жалование, что могут даже давать деньги партии, в которую отказываются вступать? — Мало, но больше, чем я получал в 77-м году, когда мы с Мишкой и Маруськой создали бродячий театр. Это была смешная история — революционеры, за которыми гоняется по пятам полиция, отчасти ради заработка, отчасти ради легального прикрытия создали бродячий театр и разъезжали по захолустным городкам южной России. Я собрался уходить, было уже поздно. Она внезапно попросила: — Останься. Иногда мне очень одиноко. — А твой Рубинчик? — Он уехал по партийным делам — какие у них еще партийные дела? — и вернется не скоро. Я остался…. Мы нравились друг другу с июля 78-го, с Харькова, когда оба участвовали в попытке освобождения Войнаральского — попытке, наделавшей много шума, но кончившейся печальной неудачей. Нравились, не более того. У нее был Семен, у меня — моя Таня (9). К тому же я оставался бакунистом, пусть и критическим, она же была убежденнейшей якобинкой (10). Моя Таня, впрочем, тоже была якобинкой. Но если Таня была нежной, эмоциональной и отзывчивой, при всем своем якобинизме, то Марина Никаноровна (кто и когда последний раз называл ее Машей?) присущие ее натуре нежность и эмоциональность держала глубоко спрятанными под панцирем революционной доблести. Сейчас, впрочем, из тех, кто был жив и на свободе, только она да еще видящие в ней вождя Галя с Казаком, оставались людьми нашего общего мира. Мишка стал почти либералом, Марфуша вслед за Жоржем и Левкой — марксидкой (11), что на практике вело к тем же последствиям, что и у Мишки: заключим союз с либералами, вместе скинем самодержавие, а борьба за социализм подождет. Недавно Марина Никаноровна приблизила к себе Рубинчика — парня из одесского народовольческого кружка, после ареста высланного из России — он был французским подданным. Я вспомнил нигилистичный стиль, каким иногда изъяснялась Маруся, и спросил как-то Марину Никаноровну — Что, хочешь воспитать молодую смену партийно-половыми методами? — Почему бы и нет? — ответила она. Рубинчик был неглуп и энергичен, но сравнения с Желябовым или Семеном не выдерживал. На Марину Никаноровну он смотрел восторженными глазами, снизу вверх. Такими же глазами он смотрел на всю старую революционную гвардию — кроме меня. Меня он отчасти ревновал к ней, отчасти же видел во мне закоснелого еретика и старовера из давно исчезнувшего мира южных бунтарских кружков. …Мы долго лежали в обнимку, затем она сказала: — Я вот думаю иногда — сколько я еще выдержу? Я погладил ее по густым русым волосам: — Сколько нужно, столько и выдержишь. — Почему я? Почему не кто-то другой? Не Дворник, не Борис, не Соня Перовская, не Вера, не Герман? (12) Почему они погибли или сидят в казематах, а держать знамя должна я? Так она могла говорить только с Галей и отчасти со мной. Уж не с Рубинчиком. Для него она была вождем, а вожди не плачут. Я сказал, помолчав немного: — Это самое трудное, — продержаться после захода солнца и до его нового восхода. Старик (13) вот не смог. — Знаешь, мне его даже жалко. Он растоптал свое прошлое, получил жалкое настоящее борзописца самодержавия и еще более жалкое будущее служителя обреченного дела. — Мы продержимся, Маша — я так назвал ее впервые, — мы продержимся. Как уж Николай Гаврилович писал: за днем всегда следует ночь, но за ночью приходит утро. — Я знаю, Кирюша, — так она тоже назвала меня впервые, — я все это знаю… — и сказала вдруг то, о чем никогда мне не говорила — Я боюсь сойти с ума, как Наташа и Лиза. Наследственность у нас плохая: бабушка сумасшедшая, отец пропойца. Вырождающееся мелкое провинциальное дворянство, черт его побрал! Как тут было не пойти в революцию? Наташа и Лиза (14), ее младшие сестры, тоже были народоволками. О роли Наташи в «Народной воле» по некоторым причинам полиция так и не узнала, а вот самая младшая, Лиза, входившая перед первым марта в наблюдательный отряд, была выдана Рысаковым, и сразу после ареста начался срыв в безумие — не зря же потом Дворник завещал им не привлекать совсем юную молодежь к таким делам. Ей устраивали ставку с ее арестованным женихом, тоже входившим в наблюдательный отряд, Аркадием Тырковым. Она рыдала и просила его забрать ее отсюда — как будто он мог! После этого срыв в безумие начался и у Тыркова. Также она, рыдая, просила забрать ее отсюда приходившую на свидание с воли вторую сестру, Наташу — о принадлежности Наташи к «Народной воле», как уже сказано, полиция не знала. И тогда срыв в безумие начался и у Наташи. У всего плохого есть свое хорошее. Ни Лизу, ни Аркадия не предали суду, а отправили в Казанскую больницу для душевнобольных. Аркадия Тыркова там подлечили и в конце концов, признав вменяемым, отправили в Сибирь — времени после 1-го марта прошло порядочно и наказание было куда меньше, чем ждало бы его сразу. А Лизу признали неизлечимой. Неизлечимость оказалась относительной и время от времени она приходила в сознание. Они жили на своем мелкопоместном хуторе вдвоем, Наташа и Лиза — обе полубезумные. По счастью всегда получалось так, что когда одна из сестер срывалась в полное безумие, другая сохраняла рассудок и ухаживала за ней. Потом они менялись местами. А было им сейчас, в 89-м, где-то по 30. И ждали их, наверное, десятилетия такой жизни. Революции люди жертвовали своими жизнями и таким способом. Что-то из всего этого я знал и раньше, что-то Марина Никаноровна рассказала мне в ту ночь. — Я вот иногда думаю: на мою дочь наше наследственное безумие перекинулось? Зачем я ее рожала? Свою маленькую дочь она оставила с первым мужем, когда ушла в революцию. — А в самом деле, зачем? — Провинциальная барышня, глупенькая-глупенькая, что от нее ждать? Дома полный мрак, пьющий отец, живущий не по средствам. Тут поневоле выйдешь замуж за первого встречного. Ну, или в революцию пойдешь. Я сделала и то, и другое. О первом жалею, о втором нет. Я вдруг понял, что несгибаемая «мать-игуменья», как называл ее Герман, всю жизнь жила, боясь сорваться в безумие — и не сдавалась. И знала об этом только ее лучшая подруга Галя, а теперь и я. Я посмотрел на нее с нежностью: — А как твои головные боли? Периодически ее мучили жуткие головные боли непонятного происхождения, из-за этих болей она и вынуждена была эмигрировать в 82-м. Подпольщик должен быть всегда внимательным и собранным, он ошибается лишь один раз. А какая внимательность при таких головных болях? — Ты про полемику с Жоржем что ли, главную головную боль нашей партии? — отшутилась она. Я снова погладил ее по голове: — Сказал бы я, что после победившей революции тебя не забудут, да слишком пафосно будет. — Э, как уж писал Валерьян перед казнью — пусть забывают, лишь бы наше дело не заглохло… Когда я вернулся к себе, на меня нахлынули воспоминания. Люди, которых я любил и с которыми дружил, с кем мы были единым целым, неразрывным в жизни и смерти — где они, что с ними? Первым погиб наш Диоген — Иван Ковальский. Его расстреляли в Одессе в августе 1878 года. В феврале 1879-го — этого проклятого года — в перестрелке с полицией в Киеве погибли Иван и Игнат Ивичевичи. В мае 1879-го в Киеве повесили Валерьяна, Немца и Володьку (15). В июле 1879 года в Киеве повешены слесарь Осип Бильчанский, переплетчик Платон Горский и беглый унтер Арон Гобст. Их всех, впрочем, я знал мало. В августе того же проклятого года в Одессе повесили Митю, Капитана и Малого, на следующий день в Николаеве — осужденных с ними по одному процессу Соломона и Боцмана (16). В декабре все того же 1879-го года в Одессе повешены Хома, Штунда (17) и Лева Майданский. Владислав Избицкий в 80-м бежал с каторги, после чего его никто не видел ни живым, ни мертвым. Утонул ли он в реке, зарезали ли его варнаки или задрал медведь — никто никогда не узнает. Александр Первый — Александр Квятковский — казнен в Петербурге в ноябре 1880 года вместе с Андреем Пресняковым, которого я не знал. Вика, Виктория Гуковская — в момент нервного срыва повесилась в ссылке в Сибири 1 марта 1881 года. В тот день в Петербурге убили царя, но она об этом так и не узнала. Было ей тогда 17, а когда ее приговорили к пожизненной ссылке — 15. Борис — Андрей Желябов — казнен в апреле 1881 года вместе с Соней Перовской, Николаем Кибальчичем, Тимофеем Михайловым и несчастным предателем Рысаковым. Тогда же в Одессе от полученного в тюрьме туберкулеза умер Иван Фесенко. Он остался чуждым нашего бунтарства полулавристом — полумарксидом. Сразу после его смерти, предупредившей арест, его жену — сестру Левки — выслали в Сибирь вместе с маленькой дочерью. Дочь умерла на этапе. Гриша Попко — умер на каторге в 85-м. Дворник (его я знал мало), Семен и Кот — Мурлыка (18) — умерли в Алексеевском равелине. Лена (19) — на каторге сошла с ума и умерла вскоре. Незабудка (20) — умерла на каторге, пробыв под смертным приговором, после того, как стреляла в сибирского генерал-губернатора. Петр Никитич (21), учитель и главный авторитет моей Тани и всей их якобинской братии (или, лучше сказать, сестрии) — сошел с ума в эмиграции в 82-м, умер в 86-м. Таня… Но это отдельная история, в чем-то более жуткая, чем все остальные. Хотя к ее убийце у меня нет зла. Он сам вынес себе приговор и исполнил его. Маруся — отравилась на каторге на Каре после того, как бывшую с ней юную народоволку последнего призыва, Надежду Сигиду высекли розгами. Кто жив? Михайло, Сашка-инженер (22) и Николай Щедрин, вроде бы, еще живы в Шлиссельбурге. Николай Щедрин, по слухам, сошел там с ума, но его продолжают держать в самой страшной царской тюрьме как ни в чем не бывало. Левка — на каторге на Каре. Стал марксидом. Дмитро (23) — там же. Очень сомнительно вел себя на суде и получил всего лишь 8 лет каторги. Марина Никаноровна считает его обыкновенным предателем, но она вообще после той истории с попыткой беглых генералов «Черного передела» проникнуть в «Народную волю» с целью захватить в ней руководство готова подозревать их всех в самых черных делах и замыслах. Как по мне, Дмитро всегда был слишком макиавеллистом и любил сложные игры. Софья Лешерн, жена Валерьяна — на каторге. Волк, Иннокентий Волошенко, самый близкий друг Валерьяна — на каторге. Лиза Ковальская — на каторге, и при своем отчаянном характере едва ли ее переживет. Хотя кто знает? Как уж Дворник любил говорить: Кто не боится смерти, тот почти всемогущ. А уж она-то ее не боится. Машка, Маша Коленкина — на каторге, по слухам, сильно болеет. Ее лучшая подруга, Марфуша — в Швейцарии, марксидка вместе с Жоржем и Павлом Аксельродом. Старик — стал ренегатом, покаялся перед царем, вернулся в Россию. Григорий Фомичев, мирный пропагандист, осужденный по одному процессу с нашими одесскими бунтарями — на пожизненной каторге, Говорят, стал идейным монархистом (внезапно!), но прошения о помиловании не подает — мол, правильно я отбываю наказание за свои прошлые грехи — и к тому же, если попрошу сейчас помилования, то подумают, что переменил свои убеждения корысти ради. Своеобразная, но честь. Мишка, наш атаман, как тогда мы говорили — бежал с каторги, живет в Болгарии, стал почти либералом. Анка (24) — в Италии, работает в итальянском социализме, от русских дел отходит все дальше. Марксидка. Вера, сестра Лены (25) — недавно отбыла ссылку, по слухам, живет под надзором полиции где-то на Волге или на Урале, не помню. Марина Никаноровна, Галя, Иван Бохановский — в эмиграции в Париже, какими были, такими и остались… Комментарии: 1). Маруська, Маруся — Мария Ковалевская. 2). После того, как народоволка Надежда Сигида была высечена на Карийской каторге розгами, отравились сама Сигида, Мария Ковалевская, Надежда Смирницкая, Мария Калюжная. Иван Калюжный (брат Калюжной и муж Смирницкой) и Сергей Бобохов. Это — 1889 год. Карийская трагедия. 3). Марина Никаноровна — Мария Оловенникова-Ошанина. 4). Мишка — кличка Владимира Дебагория-Мокриевича. 5). Сергей — Степняк-Кравчинский. 6). Галя — Галина Чернявская, сперва якобинка, потом народоволка. . 7). Кирилл — сугубо собирательный образ. 8). Семен — кличка народовольца Александра Баранникова. 9). История Тани списана с реальной истории, но кое-что изменено. В том числе изменено имя. 10). В терминологии народнического подполья 1870-х годов «якобинцы» — сторонники не народной революции и немедленного перехода к безвластному социалистическому строю, но захвата власти революционной партией и установления ее диктатуры. Их было мало, и другие революционеры часто их не любили. 11). Марфуша — подпольная кличка Веры Засулич. Жорж — Георгий Плеханов, Левка — Лев Дейч. 12). Дворник — Александр Михайлов. Борис — один из псевдонимов Андрея Желябова. Вера — Вера Фигнер. Герман — Герман Лопатин. 13). Старик — Лев Тихомиров. 14). Наташа и Лиза — Наталья и Елизавета Оловенниковы. Наталья Оловенникова занималась поддержанием связи с разведчиком «Народной воли» в политической полиции Николаем Клеточниковым. Это была самая законспирированная часть деятельности партии, поэтому о работе Натальи Оловенниковой в «Народной воле» полиция ничего не узнала. 15). Валерьян — Валерьян Осинский, Немец — Людвиг Брандтнер, Володька — Владимир Свириденко. 16). Митя — Дмитрий Лизогуб, Капитан — Сергей Чубаров, Малый — Иосиф Давиденко, Соломон — Соломон Виттенберг, Боцман — Иван Логовенко. 17). Хома — Виктор Малинка, Штунда — Иван Дробязгин. 18). Кот-Мурлыка — Николай Колодкевич. 19). Лена — собирательный образ, отчасти — Елена Россикова. 20). Прототип Незабудки — Мария Кутитонская. 21). Петр Никитич — Петр Ткачев. 22). Михайло — Михаил Фроленко, Сашка-инженер — Федор Юрковский. 23). Дмитро — кличка Якова Стефановича. 24). Анка, Аня — Анна Макаревич, в итальянском социалистическом движении известна как Анна Кулешова. 25). Отчасти — Вера Виттен.