Грязь

Чимин медленно вытягивает ногу, сидя на столе, держится за шест, прикрепленный к его центру, и безразлично наблюдает за тем, как на его ботинках-стрипах переливается свет от прожекторов, который доходит со сцены. Сегодня среда, людей почти нет, разве только несколько компаний, которые больше пьют и разговаривают между собою, не обращая и грамма внимания на извивающихся омег. Сегодня среда и Чимин развлекает себя только тем, что рассматривает свои ботинки и изредка Тэмина, который танцует на сцене. Сегодня среда и он, по правде сказать, просто тратит впустую свое время, сидит на столе, привлекая посетителей, хотя на тысячу процентов уверен, что уйдет сегодня с пустыми карманами домой. Сегодня среда и даже если клиенты заглядывают в это злачное место, то заказывают мальчиков или подзывают их к себе только в виде исключения. Чимин ухмыляется своим мыслям, когда к нему подходит Тэхен в этой уродливой форме развратного полицейского и садится за стол, будто посетитель, а не такой же стриптизер. — На классику потянуло? — Пак не может сдержать ядовитой ухмылочки, которая ложится на его губы и, когда парень цокает языком и закатывает глаза, то смеется уже откровенно. — Ой, иди в жопу… — Ким раздраженно смотрит на коллегу, который продолжает содрогаться от громкого смеха, его голова запрокинута, розовые растрепанные волосы красиво переливаются крупными блестками-звездочками, щеки и ключицы сияют от холодного хайлайтера, а он бы сам отдал, кажется, все, чтобы променять свой костюм на пару таких же черных шорт, как у друга. — Ты же знаешь, что не я это выбрал! Вот поганец… — Фи, Тэ, что за разговоры? — Чимин забавно фыркает, успокаиваясь, смотрит с легкими смешинками, но когда переводит взгляд на входную дверь, то на мгновение цепенеет, всматриваясь в вошедших мужчин. — Чим? — Тэхен оборачивается, смотря на пятерых чопорных мужчин, которые сразу же движутся к столику за ширмой, будто пришли сюда ради очередной занудной встречи, а не для того, чтобы поглазеть на сексуальных мальчиков. — Ты знаешь их?

***

— Чон, напряги все свои четыре глаза и смотри, куда прешь! За спинами тихо смеются и Чимин вскидывает голову, от чего рыжие волосы легко растрепываются, смотрит с легким пренебрежением на альфу, который скоро собирает тонкие папки разбросанные на полу. По правде говоря, он сам его задел, сам толкнул, чтобы лишний раз показать свое превосходство, свой статус и его никчемность. Чон Чонгук — хуже серой мышки, существо беспозвоночное и смешно покорное. Альфа, который упорно учится, упорно работает и еще куча всяких «упорно», которые в реальной жизни ему вообще никак не пригодятся. Книжный червь, который и сгниет в своих книжках. Чимин бы, быть может, и не гнобил бы его из жалости, но проблема в том, что это одноклеточное создание влюбилось в него и стало еще более отвратительной размазней, буквально позволяя омеге и его компании делать все это. — Прости, пожалуйста, — он чуть заметно кивает и почти сбегает со всеми своими папками, чтобы не слушать дальше. Ну и что это? Это разве альфа? Пак фыркает своим мыслям и насмешливо ухмыляется, тяжко ему по жизни придется… Разве только станет библиотекарем, распоряжаясь формулярами и крысами, впрочем, и они его скоро загнобят. Чертова грязь под ногами, безликая и унылая клякса, и лучше бы такие люди вообще не рождались, не существовали и не раздражали своей блеклой жизнью других. Чимин смотрит ему вслед с насмешкой, когда его за талию обнимает властная рука не менее властного человека, когда сухие губы касаются его виска, а дыхание щекочет кожу. Вот Сычен не такой, не размазня и не мямля, всегда отстаивает себя и его любовь к Чимину не означает, что он будет перед ним пресмыкаться. Сычен сильный, способен поднять его на руках и кружить, способен держать его в своих обьятиях так крепко, что и мира вокруг не надо. Сычен не гниет в школе, катается на байке и носит крутые косухи, которые всегда накидывает на его плечи, чуть сжимая их в своих крупных ладонях. Сычен — альфа в лучшем определении, способен защитить и знает, что точно ему от жизни нужно, балует Чимина подарками и в работу никогда не вмешивается, говоря, что не его забота работать в жизни. — Ты совсем не жалеешь отброса, где твоя мягкость? — Сычен сжимает его бок своей ладонью, от чего омега почти тает от возбуждения, мурлычет котом и разворачивается в руках, чтобы ладонями забраться под вытянутую рубашку, огладить теплую кожу. — Поменял на сигареты, — Чимин чуть выпячивает нижнюю губу, фыркает вредно и тянется за коротким поцелуем. — Не хочешь прогулять? — Погнали, — альфа весело ему подмигивает и, схватив за руку, утаскивает к выходу. Сычен — хороший альфа, который потакает его капризам и целует с такой страстью, какой наверняка и в природе не существует. Прижимает к себе сильно и сжимает тело руками, чтобы лишний раз показать, кому принадлежит Пак Чимин, чья он собственность. — Тупая сука, не успею отвернуться, а ты уже жопой крутишь! Кулак прилетает в стенку прямо рядом с головой и Чимин потихоньку сползает на грязный пол. Новенький альфа сегодня с ним заигрывал и он просто отвечал легким флиртом, не думая даже, что это плохо или… — Поднимайся, мразота! — Сычен хватает омегу за руку, от чего он только тихо скулит, сжимаясь сильнее, зажмуривается, надеясь, что это прекратится, что Сычен простит его тупость и снова примет в обьятия. — Шалава… Лишь бы член был рядом, пока я зарабатываю тебе на цацки! — Прости меня, ты же знаешь, что я тебя только люблю, — дрожь пробивает его тело, слезы текут по щекам и единственное, что ему остается — беспомощно хлюпать носом. Он виноват. Он серьезно провинился и он заслуживает все это, заслуживает этих криков и злобного рычания. — Конечно любишь, — Сычен говорит преувеличенно мягко, нежно и трепетно, когда смотрит на него. — Другого такого идиота ведь в мире не отыскать, Чон ведь даже не будет тебя подарками задаривать, а ты… Сука! Щека вспыхивает от пощечины, а ноги и вовсе не держат, позволяют завалиться тряпичной куклой, позволяют упасть на холодный грязный пол. Он заслужил, он не должен вообще обращать внимание на других альф, говорить с ними, когда сам уже занят. Он сам виноват, что Сычен его ударил, он просто привел его в чувство и нет ни единой причины обижаться. Это все заслуженно. Сычен уходит, оставляя его одного сидеть, уткнувшись носом в колени. К счастью, сегодня в школе только на отработках, а значит на него никто не обратит внимания и, если повезет, никто вообще не заметит. Чимин тихо всхлипывает, думая только о том, как сможет вернуть благосклонность своего альфы, как он сможет вообще прийти к нему и куда идти, если… Черт! Дрожь пробивает его тело электрическим током, слезы, кажется, не кончаются вовсе, а голова разрывается от боли. Это он тоже заслужил… Все наказания, которые Сычен ему предоставляет… Он просто учит его, учит быть хорошим омегой, учит быть правильным, а не позорить своего альфу заигрываниями и кокетством. Он же не какая-то шлюха… Чимин нервно смеется, зарываясь пальцами в свои рыжие волосы, всхлипывает и утопает в новой волне соленых слез. Сычен его простит, простит, как обычно прощал, и позволит быть рядом, он ведь хороший и мудрый альфа, он знает, что Чимин только его любит. — Ты в порядке? — теплая ладонь ложится на его плечо, от чего он сильно вздрагивает, поднимая голову. Чонгук стоит, склонившись над ним, смотрит обеспокоенно через эти идиотские очки в ужасной оправе и хлопает большими влажными глазами, как маленький беззащитный ребенок. — Все хорошо, — омега отвечает чуть резче, чем хотелось бы, почти что гаркает, стирая слезы ладонями. — Может воды? — Чонгук отрывает свою руку и тянется к рюкзаку, вытаскивая небольшую бутылку воды, ставит рядом с омегой, намереваясь сказать еще что-то, но быстро смыкает губы и отводит взгляд. — Спасибо, но все действительно хорошо, — Чимин шипит, отворачиваясь, фыркает себе под нос, надеясь, что парень уйдет, что Сычен вернется за ним и все будет так, как было. — Ладно, — Чонгук поднимается и уходит. Больше они никогда не встречались.

***

Никогда до сегодняшнего дня… Надо же, эти десять лет хорошо повлияли на Чонгука, он возмужал, пропал детский жирок со щек и уродские очки с носа. Он превратился в статного альфу, раздался в плечах и выровнял вечно согнутую спину. Годы пошли ему на пользу, превращая в прекрасного мужчину, в прекрасного альфу… Он же со своими розовыми волосами так и остался… ничтожеством? Неудачником, который извивается перед альфами, желая получить побольше денег, чтобы жить относительно нормально, действительно тупой сукой, которая сначала не видела смысла хоть в каком-нибудь образовании, а потом было уже слишком поздно, а денег слишком мало. А кроме как танцевать на столе, больше он ничего не умел… Вот так и скатилась его жизнь в задницу. Чонгук же, кажется, только преуспел, ходит в хорошем костюме в компании каких-то офисных клерков и, где бы он сейчас не работал, это наверняка лучше и престижней должности стриптизера в почти тридцать лет. — Чим? — Тэхен укладывает свою ладонь на его бедро и легонько сжимает, чтобы привести в чувство. Пак только глупо хлопает глазами, вырываясь из потока своих мыслей. — Ты знаешь кого-то из них? — Нет, просто показалось, — он легко улыбается и отмахивается, будто действительно обознался в темноте клуба, хлопает глазами и переводит взгляд обратно на сцену. В любом случае, прошло уже десять лет и вряд ли Чон Чонгук захочет вспоминать о своих кошмарных днях в старшей школе. Проходит по меньшей мере еще час, когда к нему подходит Минхо в рубашке и строгих брюках, поддерживая руками поднос. — Чимин, тебя заказали, пятая комната. Пак только кивает официанту и спрыгивает со стола, раскачиваясь на тонких шпильках. Интересно, что могут отмечать офисные клерки среди рабочей недели в стрип-клубе? Омега фыркает себе под нос и медленно поднимается на второй этаж, покачивает бедрами, выпячивает задницу и придерживается за лестничные перила ладонью. Может, еще кто-то закажет сегодня, все же было бы очень обидно уходить без чаевых, а так хоть какое-то развлечение. Он заходит в комнату с опущенной головой, щелкает замком на автомате и даже на секунду сбивается, когда видит сидящего на небольшом диванчике Чонгука. Да какого черта?! Остается надеется, что он не узнает его, или хотя бы сделает вид, что не знает… Было бы очень хорошо. Все же прошло столько лет, а единственное, что он нажил — должность стриптизера в кабаке, нечем хвастаться, если учесть, что шесть лет назад он пропал для всех своих бывших знакомых, будто никогда его и не существовало. Оторва Пак Чимин умер для всех оторвой и очень бы не хотелось возрождаться брошенкой с ребенком, работающим в кабаке. Он аккуратно жмет на сенсорную панель музыкальной установки, подбирая подходящую песню и подходит к альфе, раскачиваясь на стрипах. Остается надеяться, что он и сам изменился, что жизнь не пожалела его, а в Корее хватает ему подобных мальчиков. В конце концов они ведь наверняка успели выпить. Усмешка искажает его губы, когда он начинает танцевать, выгибается, поворачиваясь в основном задом, наслаждается только изучающим взглядом. Конечно он всем нравится! Ноги на каблуках, упругие пышные бедра, округлый зад в узких шортах и подтянутое ухоженное тело. Он мечта любого извращенца, выполняет почти все грязные желания и танцует исключительно на грани… На грани настоящего секса. Он танцует извиваясь напротив мужчины, сокращает каждый раз расстояние, оказываясь все ближе и ближе… Его можно трогать посетителям, каждый стриптизер в клубе подписывает небольшой договор, где соглашается на прикосновения, об этом никогда не говорят посетителям, но обычно те и сами не против тянуть руки в сторону молоденьких парней, сжимают бедра, касаются. Чонгук же просто сидит. Может, и смотрит с желанием, но не трогает, предпочитая молча наслаждаться. Даже немного обидно… Он ведь так любил его в школе, делал домашку, а сейчас игнорирует единственный шанс коснуться его так, как ему хочется. Или перепил и уже еле-еле сидит? Чимин фыркает себе под нос, он просто не может сдержаться, чтобы не подразнить уже мужчину, подходит ближе и ставит ногу прямо на бедро, смотрит сверху вниз, ухмыляясь. Слишком явная провокация, слишком явное наступление, но ему просто интересно, как отреагирует на это Чонгук. Обратит ли он внимание вообще. — Чимин? — альфа поднимает голову, они сталкиваются взглядами и у омеги молнии бегут под кожей, искрит и взрывается в голове. Вот так без приветствий, с легким неверием и шоком, Чонгук смотрит на него, изучает чуть угловатые уже скулы и ровную линию челюсти, опускаясь на ключицы. Он смотрит на его тело и словно совсем не верит в то, что здесь его школьная любовь и причина всех несчастий одновременно, что любовь эта танцует перед ним, крутится и держит на бедре фигурную голень. Он смотрит на него, понимая, что Пак Чимин прямо перед ним, излучает похоть и возбуждение, соблазняет одним лишь видом, танцуя в небольшой комнатке клуба. Пак Чимин пропал внезапно. Пропал шесть лет назад, когда его соц сети внезапно перестали переполнять фотографии с вечеринок, когда никто из знакомых не видел его в Пусане, когда даже у Чонгука спрашивали не слышал ли он чего, не видел ли, хоть и прошло четыре года после выпуска. Пусан внезапно потух, сгорел, превращаясь лишь в пепел среди сизой пустоты. Чимин забрал с собою его яркость и краски, забрал смысл Пусана и свои яркие глаза, которые всегда искрили, цепляли и смотрели с любовью, пусть и не доставалось лично ему ничего, кроме отвращения и презрения, кроме острых смешков. Чимин жил эмоциями любого спектра, а когда пропал, то унес все с собой, украл, будто все только ему пренадлежит. Чимин исчез, никому ничему не сказав, и в итоге все просто решили, что он умер. Физически умер. Но сейчас он перед ним, живой и невредимый, словно сладкое марево, кружит вокруг него, дурача адскими танцами, от которых пот выступает на висках. Чимин задушил уходом Пусан, уничтожая яркие краски, чтобы вспыхнуть неоновым огоньком в Сеуле, где никто не знает его, никто о нем не слышал и где жизнь его началась не с чистого листа даже — с чистой книги. Жизнь, где он чарует красотой и харизмой, где он обнажается в клубе за деньги. — Для тебя кто-угодно, — омега стреляет глазками и почти мурлычет, но немного хмурится, когда с губ альфы слетает смешок. — Я вообще-то помню тебя, Пак Чимин, да и выпил не так много… — он легко улыбается, взгляд становится не настолько пристальным и он даже чуть склоняет на бок голову. — Честно говоря, не ожидал тебя увидеть… — И почему всех так удивляет, что я не сдох от передоза в канаве? — Чимин закатывает глаза и цокает языком, убирая ногу с крепкого бедра. — Может, потому что тебя искали всем городом, но так и не нашли, — Чонгук снова усмехается, а потом указывает на место рядом с собою на диванчике. — Садись. — Значит плохо искали, — Чимин лениво отмахивается и садится рядом, хотя и прекрасно знает, что искали хорошо. Он прекрасно помнит то время.

***

— Закрой свой рот! Чимин только и успевает взвизгнуть прежде, чем завалиться прямо на асфальт. Сычен смотрит на него со всей ненавистью, на которую только он может быть способен, смотрит уничтожая и не жалея. Бьет, кстати, тоже. — Чен… — Закрой свой грязный рот, мразота! — он хватает его за грудки, поднимая над грязной пыльной землей, как тряпичную куклу и еще хорошо, что ладони его не сжимаются на горле. Чимин уже успел узнать и это наказание. Но сегодня день особенный, настроение ужасное, а новость вообще никаким боком не радует альфу. У них уже давно не все гладко, Сычен все больше и больше погрязает в грязных делишках, почти не видится с омегой, а если и видится, то только чтобы согнать злость. Чимин уже устал перебираться с квартиры на квартиру, прятаться, боясь, что огреют чем-то по голове в темном переулке. Чимин уже устал, он хочет расстаться, но проблема в том, что идти ему некуда, жить не на что и… Сычен ведь все равно его найдет. Найдет и притащит обратно, оттаскает за волосы, изобьет до полусмерти и наглядно покажет, где его место. А место его рядом с ним. Чимина уже выворачивает от этого, он вздрагивает каждый раз, когда кто-то хлопает входной дверью и то что он считал наукой, превратилось в мучение, адские наказания, которые омега выстрадал за всех, кого обидел лично. Карма — странная штука, и когда она обрушивается на тебя, то одним из лучших выходов кажется смерть. Жаль, что и в Аду тебя она отыщет… Сегодня особенный день, когда на Сычена повесили огромный долг, а он имел неосторожность порадовать любимого своей беременностью. Просто имел неосторожность… — Шалава! Чертова шалава! — дыхание альфы опаляет лицо не хуже ударов, злость жжет кожу и очень хочется окунуться в холодную воду. Утонуть. — Нагулял… Ты на меня своих выродков не повесишь! Сычен снова швыряет его на асфальт. Чимин сбивает ладошки и колени, руки дрожат и еле выдерживают натиск чужих ударов. Он сам еле выдерживает эту пытку, хорошо хоть в живот не бьет и по голове, еще одно сотрясение его мозг вряд ли снесет. — Сычен, пожалуйста… — Закрой рот поганый! — альфа бьет его по бедру ногою, ударяет с такой силой, что внутренности окатывает жаром теперь не от любви и страсти, от животного страха, от разочарования и безысходности, которая повисла над ним огромным валуном, вот-вот и свалится прямо на голову. — Хотя когда это ты хоть один член пропустил, ха! — альфа хватает его за волосы, сжимая пряди меж пальцев, тянет вверх, заставляя подняться на ноги и шепчет на ухо со всей злость, какую только вмещает его душа, со всей ненавистью. — Хочешь и дальше купаться в цацках — избавишься от выродка, а нет, то хоть под забором сдохни! Ариведерчи. Сычен снова швыряет его на асфальт, когда уходит. Кровь мешается с песком и мелкими камешками. Чимин поднимается на дрожащие ноги, касается ладонью живота и беспомощно всхлипывает. Даже если он убьет его, назад не вернется, исчезнет из жизни и не будет ждать дня, когда Сычен проломит ему голову и сбросит прямо в море. Чимин возвращается домой, наверное, впервые за два прошлых года, папа только ахает, когда видит сына, и долго плачет, прижимая к себе. Отца не стало, когда Чимину было десять лет. Он хочет спрятаться и прячется под носом, красит волосы в мышиный русый цвет, носит мешковатую одежду и рисует покраснения на коже карандашом для губ. Его никто не заметит, искать не будет и Сычен наверняка понадеется на его алчность, утопая в собственном высокомерии. И спустя три месяца его папа со слезами на глазах убедительно врет, что сына не видел уже больше двух лет.

***

— Как твои дела? — Чонгук говорит совсем непринужденно и без каких-либо заискиваний, смотрит привычно по-доброму, будто они снова вернулись в старшую школу, им по восемнадцать снова с той лишь разницей, что теперь они общаются нормально. — Впервые меня спрашивают о делах клиенты, — Чимин весело смеется, запрокидывая голову, смотрит с легкими смешинками на альфу, рассматривая его в чуть тусклом свете. — У меня все хорошо, не жалуюсь. Сам как? — Тоже неплохо… — Чонгук чуть неловко чешет затылок и отводит взгляд в сторону, наверное, впервые в жизни этот омега интересуется его делами не для того, чтобы потом унизить. Когда он сегодня зашел в стрип-клуб, то подумал, что показалось, такой знакомый звонкий смех переливался, словно весенний ручей. Этот смех он знает и помнит, способен узнать из тысячи других, этот смех когда-то разливался теплом в груди и первой любовью в самом сердце. Чимин жил в его сердце. Чужой омега со скверным характером и рыжими волосами, омега, который касался его только чтобы прилюдно унизить потом и которого он сам коснулся лишь раз, когда тот плакал после ссоры с Сыченом. Единственный раз, когда он позволил себе коснуться Чимина сам, когда ощутил под ладонью теплоту плеча, которое дрожало от рыданий. Первый и последний раз, как подарок перед отъездом на десять лет в Японию. — И что твои неплохие дела забыли в этом злачном месте? — Чимин щурит кошачьи глаза и смеется, когда щеки мужчины берутся легким румянцем. — Ты такой ребенок… — Я просто не часто… Вернее даже, это первый раз, когда я вообще оказался в стрип-клубе, — Чонгук пожимает плечами, улыбается совсем легко. — Меня отправили переводом в Сеул из Суиты и мои новые коллеги предложили отметить и заказали мне приват даже… Он улыбается чуть сконфужено, видно, что ему очень неловко и он просто не знает, что должен делать. Правильный Чонгук остается правильным Чонгуком и это даже в каком-то смысле покоряет, такая верность убеждениям. Ему неловко при Чимине, но больше от того, что тот слишком раздет и обстановка не особо способствует разговору. Ну или он просто понимает и осознает наконец-то какое отребье полюбил когда-то и сколько от него натерпелся, кем в итоге оказался человек, который всегда топтался по его чувствам. От любви осталось только разочарование. Впрочем, Чимин бы еще и насмеялся, будь он на месте альфы. — Ты жил в Японии? — Да, учился, потом работал, а сейчас меня отправили уже в Корею, в новый филиал. А ты куда пропал? — Ох, вы все еще плохо искали, — Чимин очаровательно улыбается. — Я расстался с Сыченом и уехал в Сеул примерно шесть лет назад, не хотел никого видеть вот и пропал, а потом как-то завертелось… Ну не расказывать же альфе, что он сбегал, поджав хвост, что уезжал из Пусана как только пришел в себя, уезжал утренним поездом, когда людей не было. Жил, как мог, первое время, работал до последнего в продуктовом и снимал комнату в общежитии, а еще ему очень помогал папа, которому до сих пор он не говорит о месте работы. Так, ночные смены, всего-то упаковка печенья и конфет в ящики, все хорошо, малыш счастлив. Главное, чтобы хоть он был счастлив, а не прожил такую же идиотскую жизнь, как его родители. — Понятно. Так и не обзавелся отношениями? — Нет, не складывалось как-то… — Чимин пожимает плечами, будто для него это действительно не имеет никакого значения, будто и не рассчитывал ни на что и какая вообще разница. — Сам не обзавелся еще мужем? — А разве замужние мужчины ходят по клубам? — Чаще, чем холостые уж точно, — омега звонко смеется, смотря на смущенного Чонгука, не злобно, с легкой шутливостью. — Не встречаешься ни с кем? — Расстался, дошло до свадьбы все и в один момент как-то развалилось так, что мы и не поняли этого… Не знаю, глупо как-то получилось, мы перепутали дружбу с любовью, — альфа опускает голову и тяжело выдыхает. Он неохотно говорит о своих единственных отношениях за всю жизнь, хоть они и продлились восемь лет. Японию он оставлял сначала с облегчением, а потом и с огромным валуном под ребрами. Это с самого начала было тупо, они сдружились сначала, а потом общие друзья и знакомые, путем нашептываний, превратили их в пару, мол, подходите идеально. У них были общие интересы, общие цели и общая специальность, они наслаждались своей похожестью, чтобы в конце концов без сожалений разорвать помолвку. В своей похожести им не хватало многого, чтобы не скатиться в монотонность будней: Рюджи нуждался в чужих эмоциях, чтобы хоть как-то привести в порядок свои, Чонгуку не хватало игривости, потому что в этом он во многом уступал кухонной табуретке. Они просто остыли. И это было очевидней их схожести. — Но жизнь не закончилась, вы расстались и нет никакого уже смысла об этом сожалеть, лучше раньше все равно. — Да, ты совершенно прав. Они говорят вплоть до сигнала таймера, прощаются и Чимин надеется, что в жизни больше они не встретятся. Пока Сычен вносил ему в уши, что образование нужно только неудачникам, гнобил всех и все, Чонгук просто тихо обустроился в Японии, выучился, стал обладателем хорошей профессии и сейчас просто живет своей жизнью, а не сушит голову над тем, где будет зарабатывать деньги на жизнь. Красота и молодость вещи относительные и совсем не вечные, сегодня ты еще можешь себя выгодно продать, а уже завтра оказываешься на помойке мира. Он не хочет этого для сына, не хочет, чтобы его ребенок смотрел перед собою и просто не видел жизни, клял его за то, что родил. Это сейчас он маленький, любит папу и верит, что у него ночные смены на фабрике, встречает его утром и обнимает. Чимин любит сына, но очень боится, что в один момент взглянет в глаза полные ненависти и отвращения. Глаза, который будут светиться лишь ярко алым «зачем?» Зачем ты вообще меня рожал? Чимина каждый раз передергивает, когда этот вопрос всплывает в его голове, его перекашивает от боли и заставляет хаотично выискивать новые и новые способы добычи денег. Быть может, им хватит сбережений, они дотянут до того момента, когда омега будет держать в своих руках диплом. Но это лишь мечты… В реальности, обычно, все не гладко. Он приходит домой ровно в шесть ноль ноль, когда на улице чуть сыро и холодно, закрывает входную дверь и шумно выдыхает, когда худые маленькие ручки обнимают его. Санхек выглядывает из-под капюшона своей черной плюшевой пижамы, смотрит со всем своим детским обожанием, от которого Чимин каждый раз валится на части. — Доброе утро, малыш, — он подхватывает сына на руки и целует в пухлую щеку, наслаждаясь мягкой улыбкой. — Ты чего не спишь? — Я спал днем и вечером… — Санхек чуть дуется, посматривая на родителя, фыркает и опускает голову. — А хен, между прочим, только недавно лег… — Ты проконтролировал? — Чимин чуть щурится, рассматривая сына, заглядывает в его глаза. Тот не сонлив, румяный и, по правде говоря, со сном у них проблем никогда не было: Санхен спит там, где хочет спать, привык, что папа ходит на работу и не закатывает никаких истерик, выедая мозг разве только Юнги, который частенько остается за няньку. — Конечно! — омежка гордо вскидывает голову и Чимин хохочет, целуя его снова. — Беги, малыш, я в душ и будем завтракать. Он ставит ребенка на пол, думая лишь о том, что это единственное хорошее, что есть сейчас в его жизни.