Микрочел

      Как бы то ни было банально, но начало описываемых событий мы возьмем с обычного вечера уже известного всем битмейкера всея Руси, Славы Мэрлоу.       Слава сидел за своим компьютером, вальяжно раскинув ноги под просторным рабочим столом и нервно постукивая подушечками пальцев по коврику для мышки. Голова сегодня гудела с самого пробуждения, а вдохновение для написания новых битов решило погулять где-нибудь подальше от Славика, чтобы тот чуть ли не головой об стенку бился от накатывающей безысходности. Издав протяжный стон, то ли от отчаяния, то ли от усталости, Мэрлоу откинул голову назад, потирая пальцами веки, а потом и вовсе зарылся с головой в худи, затянув резинку до максимума.       «Неужели это люди называют творческим кризисом?» — пронеслось в голове у парня, заставляя еще больше удостоверится в том, что человек, закрывшийся за плотной тканью кофты от окружающего мира просто исписался и больше не на что не способен. Да, подобные размышления можно назвать необоснованными загонами, но, к сожалению, наш битмейкер не редко загонялся из-за мелочей, уходя в себя то на день, то на целую неделю.       От долгой и безуспешной работы у Славы немыслимо затекла шея, поэтому немного отодвинув стул от стола, он аккуратно встал и сделал несколько круговых движений головой, прислушиваясь к громкому хрусту шейных позвонков. «Старею…» — подумал Мэрлоу, постепенно направляясь на кухню в поисках пропитания.       Темнота и прохлада пустой кухни вызвали у парня волны мурашек. Издав двойной хлопок, слава зажег теплый неяркий свет по периметру помещения, создавая приятную атмосферу и в некоторой степени ощущение домашнего уюта. В холодильнике было много разнообразной еды, за что несомненно надо сказать спасибо Моргенштерну, который в их общем со Славой доме имел наибольший бюджет и стремление позаботиться о своем «микрочеле». Мэрлоу каждый раз удивлялся и не мог понять, на кой черт он ему вообще сдался и почему Алишер так заботится о его личном комфорте.       Записав данный вопрос в свою виртуальную книжечку с загадками Моргенштерна, Слава просто предпочел подумать об этом попозже, зажимая в зубах кусок сыра в нарезке и набрав целую охапку разнообразной еды. Вывалив все это изобилие на стол, парень решил, что раз делать ему все равно нечего, он может немного себя побаловать ужином итальянского джентльмена, сварганив макароны «Болоньезе», которые когда-то в детстве ему делала мама.       Слава свою маму очень любит и дорожит ей, что, к сожалению, не свойственно для представителей его пола, поэтому когда для переезда в дом Моргенштерна ему нужно было познакомить Алишера с Мамой, Слава не на шутку испугался. Он неслабо нервничал на протяжении всего чаепития, переживая, как бы Тагирович ничего лишнего не ляпнул и к своему экстравагантному виду не добавил еще и невежество в перемешку с грубостью.       К удивлению Славика, Алишер оказался невероятно спокойным и интеллигентным по отношению к представителям старшего поколения, и на протяжении всего вечера знакомства сыпал сложными терминами и литературными словами, поражая своими познаниями даже маму Славы. Естественно, произвести необходимое впечатление у Моргенштерна удалось, и уже на следующий день парень во всю собирал чемоданы для переезда в огромный новый дом.       Лопатка ритмично переворачивала на сковородке фарш с томатной пастой, а мысли Славы уже давно улетели за границы кухни и то ли пытались осознать смысл бытья, то ли разобраться, что же Мэрлоу делать дальше. Запах такой желанной и родной еды заставлял слюну во рту образовываться чаще, но вот мысли из глубин подсознания вывести был не в состоянии. Они пронизывали самые потаенные кармашки внутреннего мира Славы, пытаясь отрыть в них то, что по определению не могли найти — ответы на все вопросы, что не давали покоя битмейкеру даже во сне, что уж говорить про дневные часы.       Точка на черном кафеле на стене, которую Марлов просверливал взглядом уже добрые 15 минут, потихоньку разрасталась во что-то более квадратное, но все еще не имеющее четких границ, пока не стала иметь схожесть с каким-то лицом, до жути знакомым Славе. И конечно-же он знал, чьё это лицо. Он узнавал каждую чертову родинку и микроморщинку, что уже говорить о крупных татуировках, которые первыми бросаются в глаза. Немного наклонив голову в бок Мэрлоу на секунду задумался, а не является ли Алишер причиной его нынешнего состояния?       К сожалению для битмаря ответ оказался незамедлительным и, что еще хуже, положительным. Он уже и не помнит, когда шестерки над бровью стали такими родными и мерещились на лице каждого прохожего, когда его глаза стали невольно сползать с лица гораздо ниже, нагло рассматривая кубики пресса на чужом теле, когда даже самые случайные прикосновения стали обжигать похлеще яркого пламени. Резкие скулы и белоснежная наглая улыбка возникали в каждом сне и стояли перед глазами целыми днями, пока их обладатель сам не попадался Славе на глаза, заполняя мысли и воспламеняя кровь с новой силой.       Каждый раз, когда Алишер пил воду после тренировки, стоя в одних шортах посреди кухни, когда выходил после душа в полотенце на бедрах, когда вылезал из басейна нарочито медленно, давая каплям воды вальяжно стекать по рельефу мышц под яркими татуировками, он смотрел — иногда незаметно, иногда и не скрывая откровенно раздевающего взгляда по телу репера. Казалось, что Моргенштерн был очень даже не против наблюдать такую яркую реакцию от своего битмейкера, поэтому иногда нарочно снимал майку или футболку прямо напротив Мэрлоу, или как-бы нечаянно проливал воду на шею, чтобы она тонкой струйкой стекала по напряженным мышцам, заставляя влажную ткань прилипать к ним.       И это всегда работало, причем безотказно. Слава каждый раз громко и резко сглатывал, слегка ерзая на стуле, а потом громко вслух назвал самую нелепую причину, почему именно сейчас ему надо на час-другой закрыться в своей комнате. Алишера это только умиляло, поэтому после быстрого ухода битмаря в свои покои, он издавал едва слышный смешок, одаряя поворот, за которым скрылся мелкий, невероятно нежным взглядом, который Тагирович все же умудрялся скрывать при Славике.       Воспоминания неукротимым потоком пронизывали сознание парня, на что тело дало вполне себе ожидаемую реакцию. Дыхание стало до жути частым, щеки залились заметным румянцем, а пальцы до побеления собственных подушечек сжимали столешницу, вызывая не самые приятные ощущения от контраста холодного камня и разгоряченной крови в жилах. Расширенные до невероятных размеров зрачки жадно пожирали образы, которые беспрестанно возникали в голове, и чем дольше, тем развратнее.       Слава помотал головой, чтобы хоть как-то привести себя в чувства и интуитивно начал тянутся к плите, чтобы выключить конфорку, как вдруг образы в его голове начали становится более реальными, и уже через пару мгновений он наблюдает, как Моргенштерн вжимает его в обеденный стол, жадно целуя уже изрядно покрасневшую шею. Это выглядело настолько красиво в голове опьяненного возбуждением Славы, что отрываться от созерцания таких желанный ласк не то чтобы просто не хотелось, а просто не представлялось возможным.       Рука сама по себе схватила бледную шею, немного придушивая ее обладателя, тем самым вызывая протяжный стон, и начала медленно ползти ниже, оглаживая сначала выпирающие ключицы, затем не менее выступающие ребра, пока наконец на добралась до ширинки. Ширинка расстегивается нарочито медленно, после чего пальцы касаются тонкой ткани боксеров, от чего Слава сжимает челюсти и резко вдыхает воздух через зубы, сильно после этого прикусывая нижнюю губу.       Возможно шаловливые ручки Мэрлоу продолжили бы свои увлекательные действия, но дверь на кухню с треском распахнулась и в помещение ввалился слегка подвыпивший Алишер. От неожиданности Слава подпрыгнул на месте и резко развернулся в сторону источника шума, что было его фатальной ошибкой.       Красный как помидор от долгого нахождения в сауне и совершенно голый Алишер стоял, оперевшись о стену у двери и с интересом рассматривал битмейкера. От жуткого чувства стыда в перемешку с накатившей паникой Мэрлоу попытался отвернуться от Тагировича к плите, скрывая каменный стояк, рельефно выпирающий из-за расстегнутой ширинки. Прилипшие пряди волос надоедливо лезли в глаза, пока битмейкер пытался восстановить давно сбившееся дыхание и успокоится, чтобы выйти из возбужденного состояния.       К великому сожалению Славы, Моргенштерн был недостаточно пьян, чтобы не увидеть, в каком состоянии находится его близкий друг, и недостаточно трезв, чтобы сейчас откровенно не раздевать Славика взглядом. Глаза цвета темного шоколада медленно скользили по утонченным скулам, по острым ключицам, которые, к сожалению для репера, были почти полностью скрыты под широкой кофтой, по часто вздымающейся груди, по расстегнутой шеринке, за которой виднелась натянутая ткань белых трусов. Остановившись на немалом объекте парня, Алишер глубоко вдохнул через ноздри и нетерпеливо прикусил губу, перед этим медленно пройдясь по ней языком.       Слава был настолько обескуражен сложившейся ситуацией, что даже не мог понять, как ему реагировать на такую реакцию компаньона, поэтому, стараясь сделать максимально невозмутимое лицо (хотя выходило это очень плохо) сказал: — Привет, Алишер! Как сауна? — Было хорошо, а теперь видимо ещё лучше. — медленно произнес Тагирович, все же поднимая глаза от возбужденного члена Мэрлоу и останавливаясь на его губах, которые битмейкер нервно облизывал, выдавая все испытываемые эмоции. — Что ты имеешь в виду? — нервно поинтересовался Славик. Его голос предательски дрожал. — Походу, у микрочела не такой уж и микрочлен… — похотливо подметил Моргенштерн, делая пару медленных шагов к битмейкеру, от чего тот нервно схватил лопатку и сильно сжал ее в правой руке. Да, Слава подсознательно невероятно хотел приблизится к горячему, во всех смыслах, телу напротив, но именно в данной ситуации и в данный момент, страх был сильнее его истинных желаний.       Репер приближался всё ближе, а битмейкер неосознанно сделал пару маленьких шажков назад, приподнимая руку с кухонной лопаткой немного выше для уверенности. Увидев рядом с парнем сковородку с прекрасно пахнущим фаршем в томатной пасте, Алишер резко развернулся к плите, зачерпнул указательным пальцем свежеприготовленную смесь и медленно, слегка прикрыв глаза, прошелся языком от основания пальчика до его подушечки, после чего погрузил палец в рот полностью и плавно вытащил, переведя взгляд на Мэрлоу.       Как бы парень сейчас не боялся своего голого, высокого и накаченного друга, Слава не смог сдержать реакции на такую явную провокацию от Тагировича и издал жалобный стон, не сводя глаз с губ Алишера. Данный необдуманный звук Славы был почти моментально услышан репером, на что последовала наглая улыбка, обнажавшая белоснежные ровные зубы и резкий рывок в сторону Мэрлоу, из-за которого битмейкер был прижат к прохладной дверце холодильника горячим нагим телом.       Руки Моргенштерна сильно и даже немного больно сжимали плечи Славы, вжимая его в серый пластик, а слегка безумные карие глаза находились всего в паре сантиметров от таких-же карих напротив, вот только в последних отражался страх и легкая безысходность. Кудрявые и изрядно растрепанные волосы репера неприятно щекотали лица обоим парням, но им обоим было далеко не до этого. Дыхание парня с шестёрками над бровью было невероятно глубоким и частым, от чего тот иногда выдыхал через рот, опаляя горячим дыханием лицо Славика.       Из-за неслабой разницы в росте Мэрлоу немного нависал над полом, плечи неприятно саднило от сильно давления со стороны, а в в глазах на татуированном лице ни на секунду не потухал огонь безумного желания. Слава чертыхался в тисках чужих рук, безуспешно пытаясь выбраться и убежать хотя бы куда-то от смертельного урагана по имени Алишер Моргенштерн. — А…а… Алишееер, отпусти меня пожалуйста… — чуть ли не плакал парень, умоляя репера отпустить его, на что Тагирович сделал резкое движение тазом в сторону чужого тела, заметно касаясь каменным стояком бедра Славы. — Ты действительно думаешь, что я отпущу тебя в таком состоянии? — улыбка на лице Алишера не предвещала ничего хорошего. — Алишер, умоляю, отпусти, мне страшно! — Слава задыхался. Из его глаз уже градом лились слёзы, а страх в глазах и движениях сменился на настоящую истерику. Он изо всех сил дергался всем телом, постоянно повторяющееся «Пожалуйста, отпусти!» уже превратилось в громкие крики, смешивающиеся с глубокими судорожными вдохами. Он не переставал смотреть на Алишера не на секунду, надеясь, что тот его отпустит, увидев, до чего он его довел.       И это, на удивление, сработало. Моргенштерн слегка встряхнул головой, освежая рассудок, и наконец увидев истерику мелкого, резко разжал руки от ужаса увиденного напротив. Пелена возбуждение в перемешку с опьянением спала, и он увидел, во что Слава превратился в его руках.       От неожиданного отступления репера, измученное тело Мэрлоу мешком упало на пол, а сам Слава только судорожно поджал ноги руками, будто желая стать еще меньше, чтобы Алишер его не увидел. Дыхания не хватало, слёзы даже не собирались переставать течь, а обезумевшие от страха глаза смотрели четко перед собой в бесконечное никуда. — О боже, Славик…прости меня…я…я не хотел… — еле подбирая слова сказал Алишер, аккуратно присаживаясь на корточки и протягивая руки с содрагающемуся в конвульсиях телу. Как только кончики пальцев коснулись толстовки парня, Слава резко подскочил на ноги, и обнимая себя руками, прокричал: — Не смей ко мне подходить, а тем более прикасаться ко мне!       Когда Мэрлоу говорил эти слова, в его голосе было столько страха и боли, сколько Алишер еще никогда в своей жизни не слышал. С губ Моргенштерна слетало ели слышное «Прости…», а сознание, при виде такого Славика, орало «Какой же ты мудак, Алишер! Только такой как ты мог довести до такого любимого человека…»       Битмейкер рысцой понесся в сторону комнаты, а Моргенштерну оставалось лишь стоять по среди просторной кухни, наполненной запахом свежеприготовленной еды, и тупо смотреть в стену, обдумывая только что сотворенное им самим. Алишер плакать не умел — разучился, но единственное, чего ему сейчас хотелось, это плакать от безысходности и от содеянного. Алишер надел халат, который следовало надеть еще давно, и сел за домашнюю барную стойку, ложась лбом на скрещенные на столе руки. Мысли проносились одна за другой, а разум твердил одно и тоже, даже не намереваясь остановится: — «Чего же ты наделал…»