Оникс и опал

— Он здесь? Хината заносит ногу над порогом, не решаясь ступить — сделать шаг навстречу темноте и глухоте этого неуютного места. Плотно зашторенные окна в палате не пропускают внутрь малейший луч света, и она видит только очертания лица того, кто неподвижно лежит в постели на другом конце комнаты. Ибики хмуро кивает в ответ на вопрос, отходит в сторону, пропуская Хинату. Тишину нарушает лишь раздражающий писк аппарата, следящего за сердцебиением: ровный, хоть и замедленный ритм, регулярные ломаные линии на кардиомониторе. Хинате сложно описать свои чувства, возникшие при быстром и чётком осознании: он дышит. У него стучит сердце. Саске в коме, но жив. Роскошь, которой лишён самый важный для неё человек, павший от его же руки. Где обитает справедливость? Почему так упорно прячется в моменты, когда больше всего нужна? — Нам надо, чтобы ты следила за ним. Постоянно. Мы не должны пропустить момент, когда он очнётся. Докладывай о любых изменениях в чакре, — повторно инструктирует её Ибики своим обыкновенным твёрдо поставленным голосом. Хината кивает, мельком оглядывая вечно суровое, обезображенное шрамами лицо главы Отдела пыток и допросов Конохи. На нём не проскальзывает ни единой эмоции: лишь хладнокровная преданность своему делу и следование долгу. Впервые Хината задумывается о том, что у Морино Ибики есть чему поучиться. Хотя бы стальной невозмутимости в любых ситуациях, которой так не хватает ей самой. Внешне спокойная, но совершенно разломанная и не собранная вновь по кускам — внутри. Она понимает: раз такое задание доверили именно ей, значит, на неё рассчитывают, её не списали со счетов. И в её интересах — собраться и доказать, что Хината не просто так называется Хьюгой и обладает всевидящим оком. — Где его риннеган? — спрашивает она, подходя ближе к кровати. Левая сторона лица Саске замотана повязкой, через которую уже начала проступать кровь, правая — сплошная гематома, с опухшими, изнутри налитыми нездоровым лиловым цветом веками. Хината смотрит, но не ощущает жалости. Она видела тело Наруто, когда его вносили в деревню: он выглядел не лучше. Только его раны никогда уже не заживут. — В надёжном месте, — Ибики своим тоном на корню отсекает попытки узнать подробности, но Хината и не стремится лезть куда не следует. Ей хватает и того, что известно. Отнять у Саске мощнейшее оружие, пока он находится в бессознательном состоянии после боя с Наруто, было разумным решением со стороны верхушки Конохагакуре. Пятая сказала сразу: она сделает всё, чтобы не допустить переворота, и старейшины вместе с советом джонинов не нашли возражений. Стойкость в неспокойное время удалось сохранить не всем. Сакура Харуно впала в истерику, узнав о судьбе своих товарищей, и вместо изначально предложенного ей проведения операции ученицу Цунаде пришлось отпаивать успокоительными в кабинете Пятой, пока та собственноручно занималась извлечением риннегана. Для Хинаты очевидно: дело не только в пошатнувшемся духовном равновесии сильнейшей куноичи деревни. Все в Конохе давно знают о её особенном отношении к Саске, и ни для кого не стало сюрпризом, что у Сакуры попросту не поднялась рука сделать такое: ослабить, лишить серьёзной защиты, вырезав глаз с риннеганом. Но понимать следовало и другое: она станет содействовать ему и примет его сторону в том случае, если придётся прибегнуть к крайним мерам. Потому что человек, который влюблён, мыслит иначе, поступает по-своему. И именно поэтому Сакуру отстранили от любого взаимодействия с Учихой. А следить за Саске, пока ещё не пришедшим в сознание, назначили максимально нейтральную по отношению к нему и в то же время оглушённую потерей Наруто — Хинату. Ведь она-то теперь точно заинтересована в том, чтобы правосудие настигло виновника. Чтобы он никогда не смог изменить порядки в деревне и назваться словом, с недавнего времени нёсшим в себе ощутимую горечь — скорбь о несбывшейся мечте. Хокаге. Наруто всегда произносил это слово с гордостью, непоколебимой уверенностью — на протяжении всего пути с низов до вершин, который продолжал выгрызать для себя зубами, несмотря ни на что. И всё оборвалось так быстро, по-настоящему неожиданно. Стоило находящемуся в розыске нукенину пафосно предстать перед всеми на войне и объявить о желании совершить революцию. Отнять чужую мечту. Убить друга. Заставить солнце над миром померкнуть. Шестым будет не Наруто. И Седьмым — тоже не он. Наруто больше никогда не будет. — Нельзя так поступать с Саске! С помощью этого риннегана он всех нас освободил от Бесконечного Цукуёми! Хотя бы ради Наруто… Ради Наруто, он всегда горой стоял за Саске, он готов был отдать жизнь за его возвращение, он никогда не считал его преступником… — плакала Сакура, цепляясь за Шизуне и умоляя взглядом свою наставницу. Пятая выглядела мрачнее тучи, а Ибики за её спиной и вовсе походил на отвесную скалу: высокую, жёсткую, глухую ко всем мольбам и стенаниям. — Всё уже решено, Сакура, я сожалею, — покачала головой Цунаде. — Устроить революцию мы не позволим. «Лучше бы ты о Наруто так плакала», — подумала тогда Хината с несвойственной себе озлобленностью. Впервые мягкая её душа ощетинилась, как спина рассердившейся кошки. Ещё чуть-чуть — и Хината выпустит когти. Только царапать ей было некого. И вот сейчас она стоит рядом с тем, кто отнял самое дорогое. Но даже сказать ничего не может. Перед ней человек пока что беспомощный, не способный ни ответить, ни объясниться. Молчаливый и израненный, почти проигравший в схватке. И всё же дышащий. А вот Наруто больше не дышал. Наверное, она уже не сможет не думать об этом. Ибики давно ушёл, оставив её наедине с главным нарушителем спокойствия, так волновавшим сейчас чужие умы. А она так и продолжает стоять и смотреть: то ли с укором, то ли вопрошающе. Зачем? Почему так вышло? Неужели нельзя было найти другой путь? Саске безмолвен. Саске спит глубоким сном, не ведая о вопросах, раздирающих изнутри её разум. Опасность дремлет — всё затихает перед бурей. Хината активирует бьякуган. Мельчайшие детали для неё открыты: вот его сердце, что так упорно продолжает биться, вот пустая глазница под намокшей повязкой, вот слабоватые потоки чакры размеренно движутся по телу. Пятая говорила, что ставить на шаринган подавляющие додзюцу печати опасно — Саске слишком слаб и может не выдержать. Достаточно просто взглянуть, чтобы убедиться в правдивости её слов: лежащий без сознания в больничной обстановке Учиха кажется настолько непривычно беззащитным, что Хината удивляется собственным мыслям. Множество проводов тянется от его груди к кардиомонитору, вены на лежащих поверх одеяла руках неоднократно исколоты от введения препаратов — а сейчас стоит капельница с раствором для поддержания сил. И не скажешь, что перед ней — один из опаснейших в мире шиноби. Но забывать об этом нельзя. Даже теперь, когда он в первую очередь — пациент госпиталя, нуждающийся в лечении. Хината понимает: Отделу допросов только дай волю, они тут же закуют его в смирительную рубашку и бросят в камеру за решётку. Саске повезло, что он пока не пришёл в себя и не знает всего, что творится вокруг. Время тянется медленно, а стоять надоедает. Ей предстоит проводить здесь ближайшие дни и ночи, и перспектива такая, конечно, Хинату не радует. Она напоминает себе: попросить бы кого принести книжки, да хоть раскраски, что угодно, лишь бы отвлечься, не думать, не терзать себя до бесконечности. Но пока вариантов нет: она подвигает к кровати стоящий неподалёку стул и садится, снова впиваясь взглядом в бессознательное лицо. На нём нет умиротворённости, скорее наоборот — Хината видит скрытую тревогу в чуть нахмуренных тёмных бровях. Или ей только кажется? Ведь у лежащих в коме мышцы расслабляются. Но выражение лица у Саске строгое, как будто даже во сне он остаётся напряжённым, что-то обдумывает, готовится к нападению. Хината переводит взгляд на бледную руку с синеватыми нитями вен, к которым по шнуру капельницы поступает живительное вещество. Даже после всего, что произошло, ему по-прежнему помогают. Она почему-то не сомневается, что Саске выкарабкается. Если он не погиб в сражении, значит, жить дальше ему предначертано. А вот какой будет эта жизнь — дело десятое. Вид крупно выдающейся вены на его руке по непонятной причине приковывает, будто в ней и кроется средоточие его существования. Хината замирает, продолжая бездумно отсчитывать писк аппарата — удары мятежного сердца — и, не в силах остановить себя, тянется вперёд пальцами. Проводит по его предплечью, легко, без нажима, до точки пульса, что настойчиво оповещает о бьющейся внутри жизни. Чужая кожа отзывается теплотой. Осознание этого прошибает резко — она отдёргивает руку, как от удара током. Точно так же Хината прикасалась к руке Наруто, свисавшей с носилок. Прижимала окоченевшую кисть к мокрой от слёз щеке, оглаживала губами сбитые в кровавую корку костяшки, до последнего не могла отпустить, как не могла и отодвинуть простынь, чтобы увидеть его лицо — но всё же заставила себя это сделать. Сейчас, когда слёзы на грани истерики позади, разница ощущается неожиданно остро. Тело Саске не покинула теплота. Рука Наруто была холодной.

***

Дверь в палату тихо отворяется. Хината не оборачивается, уже зная, кто войдёт. Всевидящее око продолжает пристально наблюдать — за Саске и одновременно за всем вокруг. — Всё в порядке? — сразу переходит к делу ответственная Шизуне. — Да, никаких нарушений, — монотонно отзывается Хината, не вставая с места. Шизуне откладывает на прикроватный столик блокнот и ручку, вскрывает упаковку резиновых перчаток и достаёт фонарик из кармана белоснежного халата. Начинается стандартный осмотр, во время которого Хината продолжает сидеть молча, без особого интереса следя за манипуляциями ирьёнина. — Реакция зрачка на свет по-прежнему отсутствует, — машинально проговаривает Шизуне, оттянув веко и занеся фонарик над глазным яблоком. Оно чистое, белое, без намёка на угрожающую красноту шарингана, и от этого Хинате становится спокойнее. Как будто Саске настолько силён, что даже в коме мог бы неосознанно активировать своё додзюцу для защиты. Но так не бывает. Надумать глупостей на фоне пережитого стресса проще простого. — Хм-м-м... повязка сухая, — Шизуне вдруг обращает внимание на незначительную деталь, которую могла бы и упустить. Хината ничего не отвечает. Шизуне поправляет подведённую к носу трубку зонда, через которую поступает жидкость: никто не позволит Саске умереть от жажды. Несколько минут она делает записи в блокноте, быстро чиркая по бумаге ручкой, затем коротко вздыхает — как будто с сочувствием. — Ты можешь отлучаться ненадолго. Если нужно поесть или ещё по каким-то делам. Только сообщай медперсоналу: на этом этаже всегда кто-то дежурит. — Хорошо. Дверь закрывается, и Хината вновь остаётся одна. Одна, потому что спящий Саске — где-то далеко, а нескончаемые размышления — не люди. Разговаривать с самой собой можно сколько угодно, но итог всегда тот же: одиночество. Простор его влияния порой настолько обширный, что давящая пустота толкает на необъяснимые действия. Именно одиночеством, превратившим последние часы в невыносимую скуку, Хината объясняет свой порыв сменить окровавленную повязку. Ей нет дела до его травм, её не трогает трагедия утерянного риннегана. Её обязанность — следить за порядком, и она её выполняет: наводит порядок. Аккуратно снимает пропитанные кровью бинты, так же аккуратно промывает физраствором свежую рану, внимательно осматривает на предмет нагноения и накладывает поверх новую стерильную повязку. Она не квалифицированный ирьёнин и не имеет права использовать медицинскую чакру без контроля настоящих специалистов. Но заменить грязную повязку ей под силу. Хината могла бы проигнорировать. Её задача — следить за чакрой и пробуждением, остальное — забота медиков. Она хотела бы полностью игнорировать Саске, воспринимать его как бездушный объект своей миссии. Потому что ненавидеть не получалось. Как бы Хината ни стремилась, но вобрать в себя настолько сильную и разрушающую эмоцию оказывается тяжело, практически непостижимо. До какой степени странно смотреть на человека и сожалеть о том, что не хочешь убить его? Хината не находит ответа на этот вопрос. Как и не определяет своё отношение к Саске. Ненавидеть не удаётся, игнорировать — тоже. Лишив её смысла существования, он сам остался последней связью с этим смыслом. Он последний, кто говорил с Наруто, последний, кто видел его живым. Что заставляло Наруто так бороться за него? Что заставляло его любить? Хината отчаянно хочет узнать. Пока очевидно одно: всё начнёт проясняться только с пробуждением Саске. Только он может дать ответы, которых непросто будет добиться. Но она добьётся, если понадобится. Хината терпеливо ждёт.

***

Дни тянутся медленно, издеваясь над её ожиданием, но мир Хинаты быстро сужается до небольшой палаты в конце коридора, которая становится её личной камерой до тех пор, пока беспробудный сон не отпустит Саске. Она не расслабляется ни на минуту, продолжая наблюдать за циркуляцией его чакры, и даёт себе поблажки лишь тогда, когда глаза начинают болеть от долгого использования бьякугана. Каждый раз она напоминает себе: я охранник, а не сиделка. И каждый раз меняет повязку, упрямо не перестающую пропитываться сукровицей. — Рана никак не хочет заживать, — сетует Шизуне в один из своих ежедневных обходов. — Проконсультируюсь с Цунаде по этому поводу. Хината задумывается о том, как поведёт себя Саске, когда проснётся и поймёт, что у него больше нет риннегана. Он и без риннегана способен раскрошить эту палату на кусочки, но только не в таком состоянии. Стоит подготовиться к бушующим потокам бессильной злобы, которые обрушатся в первую очередь на неё. Хината усмехается: после всего, что произошло, она не поведёт и ухом. Нужно ли соревноваться в том, чья боль сильнее? На седьмой день Хината сидит с раскраской-антистресс на коленях, старательно зарисовывая мелкие детали картинки цветным карандашом. С бьякуганом проще простого не выйти за линию, и именно в столь нехитром деле он кажется как никогда полезным. Хината чувствует: стоит карандашу разок промахнуться, и она не сдержит себя, скомкает бумагу и разорвёт на части. Наверное, так называемый антистресс не слишком помогает в ситуациях, когда некуда выплеснуть всю накопившуюся желчь, некому выговориться и пожаловаться. Она может порадоваться лишь тому, что ещё не дошла до той стадии, когда начинаешь разговаривать со стенами. А с собственными мыслями уже не поговорить: они превращаются во врагов, обвиняющих, насмешливых и бессердечных. Хината резко останавливается в тот миг, когда Саске слабо шевелит рукой. Карандаш с размаху чертит кривую полосу поперёк рисунка, но раскраска уже потеряла её интерес. Всё внимание Хинаты приковано к одеялу, поверх которого лежит его кисть. Пальцы на ней вновь дёргаются, уже более уверенно. Монитор попискивает интенсивнее: сердцебиение учащается. У Хинаты — тоже. Она замирает, отслеживая малейшее новое изменение. Движение чакры слегка ускоряется, ресницы Саске чуть подрагивают, но он больше не предпринимает попыток пошевелиться. Хината выжидает ещё какое-то время, задействовав все возможности бьякугана, но безрезультатно. Учиха как будто знает, что ничего хорошего его не ждёт впереди, и не спешит приходить в сознание. Хината наклоняется поближе, хочет проверить... что? Она выбирает самое простое: реакцию на звук. Старается проговаривать каждое слово громко и чётко, над самым его ухом: — Саске? Ты слышишь меня? Ничего. Наверное, ещё рано. Хината сомневается, стоит ли ей доложить Ибики о том, что Саске подал первые признаки жизни. Едва ли это на что-то повлияет. Учиха нужен ему в полном сознании, и уже затем последуют все стандартные допросы. Она скажет Шизуне, когда та вновь заглянет в палату, и этого достаточно. Хината возвращается к своей раскраске. Испорченный лист она вырывает, спокойно сминает в руках и отбрасывает в мусорное ведро. Перед ней — новая нетронутая картинка. Узорчатое небо, на котором друг на друга с разных сторон страницы с любовью смотрят солнце и полумесяц. Странный рисунок: эти двое никогда не встречаются, но здесь они, тем не менее, вместе. Хината начинает заново. С чистого листа.

***

В ночь с восьмого на девятый день Хината впервые сдаётся и теряет часть самоконтроля. Она отодвигает шторы, чтобы свет луны пробивался сквозь окно и беспрестанно будил её, не позволял смежить веки до самого утра. Ей следует проверять состояние Саске каждый час, ведь всё может измениться... в лучшую или худшую сторону. Она уже не уверена, что для него станет лучшим исходом. Возможно, и вовсе не проснуться. За сутки Саске больше ни разу не намекнул о неосознанном желании вернуться к реальности. Хината сама не замечает, как засыпает, выронив очередную книжку из рук. Бьякуган сам собой исчезает по требованию измождённого организма, и она тихо сопит, склонившись над постелью то ли пленника, то ли пациента. Счёт времени теряется в ночной тиши, разбавляемой зловещей ухмылкой жёлтого месяца, как нарочно подплывшего ближе к окну. Деревня погружается в сон такой же глубокий и неосторожный, как случайная кома. Хината падает во сне — резко, как от толчка, летит вниз с обрыва во тьму — и просыпается с испуганной дрожью. Так сознание посылает ей сигнал о собственной неосмотрительности: пора пробудиться и исправно нести свою службу. Только Хьюгу не покидает ощущение, что кто-то наблюдал за её падением, что какое-то время — не известно, насколько долго — она уже не одна. В первую же секунду она понимает, что предчувствие не подвело. Саске по-прежнему неподвижно лежит в постели, но единственный его чёрный глаз открыт и взгляд устремлён на неё.