Оникс и опал

Хината теряет дар речи от внезапности, растягивая зрительный контакт и не произнося ни слова, но рефлексы шиноби в ней не дремлют: бьякуган уже активирован, и Саске лучше не делать неосторожных движений. Она надеется, что он понимает своё положение, и проблем с первой же минуты у них не возникнет. Учиха не похож на человека, который пребывает в шоковом состоянии или выражает непреодолимое желание убивать. На его уже принявшем нормальные очертания лице, с которого постепенно сходят отёки, выражается лишь лёгкое непонимание. Как будто он сам не ожидал, что вдруг окажется живым. — Давно ты не спишь? — Хината наконец находит что спросить, ведь разговор начать всё равно придётся. — Пару минут... — Саске закашливается с непривычки, голос его звучит до невозможности хрипло, с надрывом, будто принадлежит не семнадцатилетнему юнцу, а старику, одной ногой стоящему в могиле. Он только-только начинает осознавать, где находится. Ошалело оглядывается по сторонам, с трудом поворачивая затёкшую шею, с болезненным стоном пытается приподняться и тут же опадает на подушку — тело наверняка ноет от многочисленных ушибов. Шизуне упоминала, что внутренние органы пришлось восстанавливать чуть ли не по частям, и только благодаря регенерирующим способностям риннегана Саске не отправился в мир иной сразу же после боя. А селезёнки он и вовсе лишился: не подлежала реконструкции. Сейчас у Саске только один глаз в наличии, и в ближайшее время он вряд ли сможет использовать шаринган без вреда для себя. Он ещё не понимает, насколько слаб, но понимание скоро придёт. Учиха осматривает свои руки, отодвигает одеяло, чтобы увидеть кучу проводов, закреплённых на груди. Взгляд его леденеет, брови сдвигаются к переносице, лицо мгновенно искажается яростью. Он в остервенении начинает срывать с себя провода, сдирает с руки шнур от капельницы и не бросает тщетных попыток подняться на ноги. Затем в первый раз ощупывает повязку на левой стороне лица... вот-вот разразится гром. Хината быстрым движением перехватывает его руку и встречается с ненавистью, грозящей выплеснуться наружу из тёмного глаза и затопить всё вокруг. — Прекрати, или мне придётся ослабить тебя, перебив точки чакры. Ты же этого не хочешь? Саске на миг успокаивается, но спокойствие это обманчиво: человеку, внутри которого кипит война, никогда не обрести умиротворение. Хината совсем не знает его, но считывает каждую эмоцию, и понимает, что сейчас Саске решил держать её за врага. Пожалуй, он не так уж не прав. Хотя Хината в этой деревне — далеко не единственный человек, о котором ему следует беспокоиться. — Ты кто такая? — сквозь зубы шипит Учиха, выдернув руку из её хватки. — Саске, здесь вопросы задаю я, — мягко, но уверенно поясняет ему Хината, сразу обозначив роли: кто здесь ответчик (если не сказать подсудимый), так точно не она. — Но узнать моё имя — изволь. Хината Хьюга, твой надсмотрщик. Ты в лазарете Конохи уже вторую неделю находишься. Сегодня вышел из комы, поздравляю! — Хьюга, значит, — Саске недоверчиво отгораживается от неё стеной: настолько ершистым и подозрительным он сейчас смотрится, будь его воля — махнул бы через окно тотчас же, подальше и от неё, и от любого, кто им заинтересуется в деревне. — Что-то я тебя не помню. Ну и чёрт с тобой. Если вы все думаете, что сможете меня удержать... — А вот это тебе лучше обсудить с Морино Ибики, он будет очень рад узнать, что ты наконец проснулся, — елейным тоном сообщает Хината, чувствуя нарастающее раздражение от бесцеремонности Саске, который даже в такой незавидной ситуации ведёт себя как хозяин положения. — Значит, война закончена? Вы уже отпраздновали освобождение от Бесконечного Цукуёми, которое я вам подарил? — неожиданно меняет направление темы Учиха. — И отпраздновали, и похороны провели. Ты рад своей победе? — голос Хинаты врезается в ночную тишину, как ножовка в сталь. Саске молчит — что-то в нём меняется. Проблеск осмысления в глубине души, сбивающий спесь. — Наруто... Он... Хината отворачивается, и ей кажется, что неопределённый взгляд Саске скользит по её щеке подобно прикосновению. Она почти неслышно шепчет: — Ты убил его, и тебе предстоит жить с этим. — Не тебе рассуждать о том, как мне жить. Что ты о нём знала? Саске не рушит на неё гнев, но подавляет тихим презрением. Хината часто и рвано дышит от возмущения: как это он повернул всё таким образом, что ответчицей всё же выглядит она? Как смеет он выдавать даже подобие упрёка после всего, что совершил своими руками? Сохранился ли у него хоть остаток совести? Она поворачивается к Саске, обдумывая запоздалый ответ, но отвечать уже некому. Учиха вновь провалился в бессознательность, закрыв единственный глаз, и без жалости на его истощённое лицо смотреть невозможно. Зачатки ярости в его душе испарились прежде, чем успели нанести урон. Он снова беззащитен, угнетён и подавлен. Но Хината запоминает: таким Саске бывает только в те времена, когда спит.

***

Саске упорно не желает просыпаться, даже когда с рассветом в палате собирается целый консилиум, состоящий из Ибики, Цунаде, Шизуне и Какаши. Пятая тщательно проверяет: он не притворяется, а действительно без сознания. Хината скромно стоит в уголке, ожидая завершения громогласных обсуждений. — Он слаб, ещё слишком слаб, ни о каких допросах пока не может идти речи, — выносит вердикт Цунаде, и Ибики, к своему неудовольствию, вынужден согласиться с мнением главного ирьёнина. — Пусть Хьюга ещё понаблюдает за ним. Как только система чакры окрепнет, можно будет говорить о следующих действиях. Хината снова послушно кивает: конечно же, она будет исполнять свой долг сколько потребуется. Как говорится, на меня можете рассчитывать, госпожа Хокаге. Вот только собственное желание выслужиться сейчас кажется ей преувеличенно наигранным. На самом деле она совсем не хочет здесь оставаться, видеть Саске, разговаривать с ним, каждую секунду вспоминая о мёртвом Наруто. Ей хочется оказаться дома и не видеть ни единой живой души вообще. Ей больше по нраву общаться с призраками. Но об этом Хината никому не расскажет. Саске пробуждается вновь уже после полудня и видит ту же картину, но уже при свете дня. Хината за время, проведённое тут, практически приросла к своему стулу, стоящему рядом с постелью больного. О таких, как Саске, говорят скорее как о душевно больных. Но и физически он пока не тянет на здорового. — Твой обед на столе, — Хината кивает на поднос, дожидающийся Учиху на прикроватном столике: термос с чаем, ещё горячий рамен в контейнере и блистерная упаковка таблеток. — Цунаде-сама велела принимать по две после еды. Если, конечно, хочешь быстрее поправиться. — А дальше что? В тюремную камеру меня? — огрызается Саске, но всё же берётся за деревянные палочки. — Не ко мне вопросы, — пожимает плечами Хината. Учиха, конечно, тот ещё гордец, строящий из себя ни от кого не зависимый кусок ледышки, но голод берёт своё — на предложенный обед он набрасывается с жадностью, поглощает лапшу, толком не прожёвывая, и чуть не давится, делая поспешные глотки чая. Наруто очень любил рамен, вспоминает Хината. Жизни без него не мыслил. Никто уже не ждёт его в Ичираку. И Хината туда больше не пойдёт, не станет обострять ранящие воспоминания до предела. Она сжимает руки до побеления пальцев, и Саске обращает на это внимание: смотрит то ли с недоумением, то ли с насмешкой. Или она теперь во всём с его стороны видит злобную насмешку? Закончив с едой, Саске вспоминает о волновавшей его проблеме и тянется рукой к повязке, заслоняющей то место, где раньше был левый глаз. — На твоём месте я бы этого не делала, инфекцию занесёшь. — У меня забрали глаз, так? — его вопрос похож на глухой предупреждающий рык зверя. — Да, и я понятия не имею, где находится твой риннеган, — Хината предвосхищает дальнейшие расспросы. — Дураки. Какие же они все дураки, — Саске прячет лицо в ладонях, и его нервный, с нотками безумия смешок, Хината сперва принимает за всхлип. Он резко вскидывает голову: — Мне не нужен риннеган, чтобы устроить революцию. Если они не желают по-хорошему, мне придётся пролить кровавый дождь на эту деревню. Вы так хотите этого? Хината неожиданно для себя самой закипает. — Какая революция, Саске? Очнись! Ты на все Пять Великих деревень известен как отступник, нукенин класса S, лидер преступной банды... Ты понимаешь, что тебя ждёт в тюрьме, как только оклемаешься? — Ты меня совсем плохо знаешь, Хьюга, если думаешь, что меня могут запугать эти пафосные речи о преступлениях. Ни один человек в этой прогнившей до основания деревне не способен сдержать меня. Теперь её накрывает смятение. От тяжести его намерений, от неконтролируемой злобы, разрывающей сердце человека, что даже будучи прикованным к больничной койке не может усмирить свою жажду растерзать всех неугодных. Но за пеленой его ненависти Хината видит такое ломающее, разрушительное страдание, что не может справиться с собой и от наступления готова перейти к мольбам. — В чём перед тобой провинилась деревня? Ты расправился с Данзо, он был виновником, но почему должны пострадать невинные люди? — Это называется сопутствующий ущерб, — он оглушает её своим равнодушием. — Договориться не получится. Придётся действовать силой. Я добьюсь революции и если понадобится, переверну этот грёбаный мир с ног на голову, но изменю его. — Наруто не хотел бы этого, — Хината в полном отчаянии цепляется за последнюю нить, способную провести её через тьму души погрязшего в ненависти человека и помочь понять его намерения. — Он остановил бы тебя. Получается, он погиб зря? Саске опускает взгляд, пытается спрятать руки, но Хината замечает: они дрожат. Его вид меняется за секунды — от грозного революционера, несущего смерть, до полностью сломленного юноши, способного испугать лишь своей исхудалостью и болезненностью. — Ты ничего не знаешь о Наруто. Кем ты была для него? Какое ты имела для него значение? Таким, как ты, не стоит даже пытаться объяснить наши с ним отношения. Я скажу лишь то, что Наруто до конца осознавал, на что идёт. Он погиб в честном поединке и оставил мне полное право действовать согласно моим убеждениям. Больше не произноси его имя при мне. Глаза Хинаты расширяются от возмущения, кровь приливает к шее, а в голове медным колоколом звенит страшная обида: как пощёчину получила. Её вот так просто заткнули, оттолкнули прочь, как ненужную бесполезную вещь, указали на её место. Захлопнули перед носом дверь, повесив на неё тяжёлый замок, отрезавший путь к чему-то чужому, глубоко личному и ей недоступному. А что она может на такой беспредел возразить? Чем перекрыть небрежно брошенные козыри Саске? Кем она была для Наруто? Другом? Но у Наруто друзей было множество. Это не делает её особенной. — Я любила его. На этом можно заканчивать. Больше она не заговорит. Такого, как Саске, бесполезно пытаться в чём-то переубедить. Может, для него она выглядит непробиваемой и попросту узколобой для понимания каких-то возвышенных аспектов человеческих взаимоотношений. Но и сам Саске глух, как каменная стена. Если и существовало во вселенной способное его тронуть, то известно о таком феномене было, пожалуй, только Наруто. А ей — лишь гадать теперь, какое там между ними сложилось особенное понимание. Услышав её слова, Саске понижает уровень своей ожесточённости. Смотрит пару мгновений пристально, будто старается наскозь её всю просканировать, распознать мельчайшую неискренность, за которую вцепится в глотку, а затем теряет интерес, откидывается на подушку и прикрывает глаз. Дремлет. У Хинаты просятся наружу слёзы, настойчиво собираются в уголках глаз, торопятся потечь вниз ручьями, но она глубоко вдыхает — шмыгает носом — и возвращает самообладание. Если так закаляется сталь, то она непременно потерпит.

***

— Большинство потоков чакры уже не нарушено. Твои тенкецу приходят в норму, чакра высвобождается равномерно, — профессиональным тоном уведомляет Хината после стандартного осмотра бьякуганом. — Но любое использование техник может негативно отразиться на системе каналов. Саске вздыхает с долей досады и со скучающим видом принимает горизонтальное положение. Они почти не разговаривают с того дня, когда Учиха с присущей ему грубостью осадил Хинату, но других желающих поболтать с ним по душам не находится, а одиночество пагубно даже для Саске. Что уж говорить о Хинате, которая готова на стенку лезть: близится третья неделя её вынужденного заточения. — Твоя повязка выглядит грязной, пора бы сменить. Разумное замечание, но в большей степени — желание не молчать. Не встретив возражений, Хината снимает плотные бинты и аккуратно убирает пропитавшийся красновато-жёлтой лимфой ватный тампон. Опустевшая глазница смотрится уже не так жутко, ткани регенерируют и признаков заражения не наблюдается. Хината сама не понимает, почему радуется этому. Первое пришедшее на ум оправдание — чем быстрее поправится Саске, тем быстрее она освободится от него. Но лукавить Хината не умеет: она ни при каких обстоятельствах не может желать кому-то физических страданий. Будь он хоть трижды преступник. Саске морщится, когда Хината обмывает физраствором место, где покоился глаз, но ни единого звука не издаёт. — К чему тебе это, разве не ирьёнины таким должны заниматься? — спрашивает он, когда Хината заканчивает свои манипуляции. — Жалко выглядишь, смотреть тошно, хоть повязка чистая будет, — бросает Хината с напускной небрежностью. Вид у Саске действительно не из лучших: грязные спутанные волосы, глубоко залёгшие тёмные синяки под глазами и зеленоватые пятна на лбу, подбородке и скулах — следы исчезающих гематом. Но даже будучи настолько изнурённым, он остаётся опасным — Хината знает, Хината помнит. — Тебе меня жалко? — задаёт он внезапный до нелепости вопрос. — Мне жаль, что ты совершенно запутался и не хочешь этого понимать. Но всё, что с тобой происходит — это последствия твоих собственных необдуманных поступков. Смысл тебя жалеть? — Ты права. Саске Учиха — сволочь, не заслуживающая жалости, — он смеётся, как сумасшедший, срываясь на полувсхлипы, плечи дрожат. Хинату это пугает и настораживает — точно ли Саске в своём уме? А может, он ведёт какую-то игру, притворяется? Она не должна вестись ни на какие уловки, нужно сохранять максимальную невозмутимость, решает Хьюга. — А смерти я заслуживаю? Как считаешь? — Нет. — И всё? Никаких аргументов? — Я уже сказала: ты запутался и свято веришь в свою правоту. Но даже у самых заблудших душ есть шанс на спасение. — Да ты не ниндзя, а какой-то проповедник, — насмехается над ней Учиха. — Не удивлюсь, если тебя тут посадили, чтобы грехи мне отпустить перед казнью. — Много у тебя грехов за жизнь накопилось? — Достаточно. — Я не бог и не судья, со своими грехами уж как-нибудь сам разбирайся, — отмахивается Хината, за непринуждённостью скрывая подавленность. Да, Саске Учиху можно ненавидеть, кому-то удаётся даже любить, но игнорировать его нереально: он любого заставит задуматься. Саске, видя её отрешённость, молча поворачивается на бок, демонстрируя спину. Несмотря на скукоту и одиночество, разговор у них клеится с трудом, но Хината вопреки здравому смыслу намеревается это исправить. Что толкает её к налаживанию бесполезных контактов, остаётся загадкой.

***

— Хината! — Сакура ловко перехватывает её в коридоре больницы, наверняка подкараулив во время очередной отлучки. Хьюга спешит назад, в палату, где рядом с Саске остаётся одна Шизуне, проводящая медицинские процедуры. Но от Харуно убежать непросто. Та, с виду нежный цветочек, вцепляется в локоть железной хваткой, не готовая отпустить, пока не получит ответы. — Сакура, здравствуй, — Хината давит из себя приветствие, стараясь звучать дружелюбно. — Послушай, мне очень нужно знать. Как там Саске? Выздоравливает? Я в курсе, что он пришёл в сознание, но меня к нему не пускают вообще, — тараторит Сакура, не скрывая досады. Рвение пробраться к Саске проглядывается в каждом её движении, в том, как она не может устоять на одном месте, беспрестанно крутясь вокруг Хинаты, в том, как мечется по сторонам взволнованный взгляд. — Он идёт на поправку, можешь не волноваться, — успокаивает её Хината. — А обо мне что-нибудь спрашивал? Хьюга отрицательно качает головой. Сакура разочарованно вздыхает, сминая в руках край халата и оглядывая свои ботинки. — Ладно, спасибо. Сакура уходит, пару раз оглянувшись почти что с завистью — явно не может не думать о том, что Хината прямо сейчас направится туда, куда ей доступа нет. Хината же, уходя, думает о своём. Хорошо, что о душевном состоянии Саске Харуно спросить не додумалась. Ответ бы её точно не порадовал.