Оникс и опал

Саске несётся по извилистым улицам, припоминая обходной путь из деревни, чтобы не попасться на глаза дозорным. В его теперешнем состоянии трудновато даже взбираться на крыши и приходится экономить каждую крупицу сил. Ведь если его настигнут и он будет вынужден отбиваться... другого шанса уже не будет. Тогда останется только давать отпор до тех пор, пока его не убьют. Поэтому нужно спешить, спешить, не обращая внимания на ломоту в костях и саднящие раны; уходить как можно дальше, бежать прочь, поджав хвост, словно побитый бродячий пёс. Не оглядываясь. На ходу Саске то и дело лезет здоровой рукой в карман, нащупывая заветную коробочку, в которой хранится его последняя надежда. Руку с вывихом он аккуратно прижимает к себе, стараясь лишний раз её не тревожить, чтобы не отвлекаться на вспышки боли. Позже, оторвавшись от будущей погони, он будет вынужден найти ирьёнина, который сможет пересадить глаз. Кого — Саске не представлял. Хорошо бы отыскать Карин. Она, пусть и не медик по профессии, но сможет подлечить его своей чакрой так, что не страшны будут никакие кровопотери. Однако Саске понятия не имеет, где она сейчас находится. Как и остальные члены Така. Скверно всё-таки остаться без малейшей поддержки, когда она жизненно необходима. Но разве ему впервой? Пора бы уже привыкнуть. Спасительный лес уже близко, подбирается к окраине деревни, давит на душный заброшенный квартал массивом нетронутой природы. Вряд ли у Саске получится скрыть свою чакру, но он точно способен запутать следы настолько, чтобы хорошенько потрепать нервы преследователям. До границы страны Огня держаться лучше в густой чащобе, избегая открытых пространств. А когда он пересечёт границу (именно «‎когда», а не «если», убеждал себя Саске), его уже не найдут. Наверняка объявят сбежавшим преступником на все пять великих стран, но Саске поступит умнее и затаится где-нибудь в забытом богом поселении, где о шиноби слыхали только в разговорах. Будет восстанавливаться и не покажется никому до лучших времён, пока не почувствует, что можно начать действовать. План кажется ему вполне реализуемым, вот только дорога обещает быть долгой и тяжкой, а Саске лишь в самом её начале. Ему остаётся совсем немного — и Коноха окажется за спиной. Покинутая, но не забытая. Ведь прошлое не забывается, оно крепко внедряется в сердце и пускает там ядовитые корни, отравляя ненавистью и жаждой стереть в порошок каждого, кто прямо или косвенно причастен к стольким разрушенным жизням. Кто-то внезапно преграждает Саске путь, спрыгнув на землю с высоты. Заминка вынуждает Саске остановиться и моментально сориентироваться, потянувшись к закреплённому на бедре единственному кунаю, отданному Хинатой, которая так желала, чтобы Саске наконец исчез. Но готовность атаковать сходит на нет в следующую секунду, когда Саске понимает, кто перед ним. Только не это. Когда они виделись в последний раз, Наруто был ещё жив. Тогда он поступил бессердечно — как наверняка считала она. И рационально — как казалось ему самому. Устал слушать бессмысленные увещевания вперемежку со слезами, не способными его разжалобить. Не стал терять время, пока его отвлекали от главной цели, перетягивая внимание на себя. Проткнув её насквозь чидори — всего-то в гендзюцу — он, можно сказать, уберёг её от участи попасться под горячую руку, пока будет идти битва, решавшая исход войны. Битва только между ними двумя. Саске плохо помнит, какой она выглядела в тот день. Неистовая? Вряд ли. Отчаявшаяся? Возможно. Ещё несломленная? Наверняка. Сакура стоит перед ним, растерянная и беспомощно обхватившая себя руками. Хотя именно она перегородила ему дорогу, а не наоборот. Скорее всего, как обычно, возомнила себя храброй, увидев его, но в решающий момент оказалась на грани отступления. Отступить сейчас — как раз в её интересах. Лучше бы она так и сделала. Но это ведь Сакура. Саске она сейчас кажется странно миниатюрной и юной. Будто ей снова тринадцать. Будто вновь она та самая не уверенная в себе девчонка, одержимая им, как мотылёк одержим светом лампы в ночи, который вскоре испепелит его. Может, дело в том, что Сакура вся съёжилась, не скрывая волнения (он не шутил бы, если бы сказал, что слышит стук в её груди так отчётливо, словно сердце её лежит у него на ладони). Может, всему виной её отраставшие волосы, явно не тронутые с войны, уже достигшие плеч. Она будто хочет сказать ему что-то чрезвычайно важное, и по лицу не понять, в каком она настроении и как сейчас относится к нему. И выглядит настолько нерешительно, что Саске ничего не стоит одной рукой оттолкнуть её в сторону и исчезнуть так быстро, что она не успеет и оглянуться. Но он не делает этого. И слишком опасается признать, почему. У Саске на уме вертится единственный вопрос: она злится на него за то, что Наруто больше нет? А может, на себя, потому что не успела остановить его? — Саске-кун... — она шепчет его имя так жалобно, будто вот-вот разрыдается, но в глазах не блестит ни слезинки. Словно зов собственного сердца не может до неё достучаться, и когда-то живое лицо застыло скорбной восковой маской, не способной больше ни плакать, ни улыбаться. Саске мог бы сказать ей многое, но не скажет уже никогда. — Не пытайся остановить меня, — предостерегает он холодно, но пока не угрожающе. — Как ты смог сбежать? — не обращая внимания на его тон, продолжает Сакура, переминаясь с ноги на ногу, будто хочет подойти ближе, но не решается. — Разве это важно? — со всей бесстрастностью отвечает Саске. — Я покидаю Коноху. Пропусти, — он чуть вытягивает руку, словно вот-вот отодвинет Сакуру в сторону, но что-то внутри его останавливает. И Саске сильно раздражает это что-то. Мешающее, ненужное и вредное. Оно как тонкая, но прочная нить, которая натягивается и не отпускает его, не даёт вырваться; как часть его, обернувшаяся против него самого. Оно вызывает и сожаление, и ненависть. Оно как вазон с двумя растениями, что по природе сочетаться не могут: одно из них непременно завянет, находясь рядом с другим. Возможно, впервые нить эта — связь — ощущалась им настолько явственно, почти физически. Нужно убираться отсюда как можно скорее. Пока не стало поздно. — Саске-кун, я так хотела увидеть тебя, — он чувствует, как вместе со словами стонет её душа, но его никогда по-настоящему не трогало подобное. — Всё время о тебе думала, как ты там, сначала в больнице, потом в тюрьме... Ты думаешь, я буду осуждать тебя после всего? Нет, Саске, как бы мне ни хотелось, я не могу. — Это уже не имеет никакого значения, Сакура. — Имеет! — горячо возражает она. — У меня были разные мысли, каюсь. Но каждый раз я возвращалась к тому, что не отрекусь от тебя. Даже если это неправильно. Я... И ни слова о Наруто. Может, это и к лучшему. Саске не мог бы предсказать собственную реакцию, заведи она речь о нём. Но и к очередному долгому монологу о чувствах Сакуры он точно не готов. Как и терять время впустую. Он не знал, как скоро найдут бессознательную Хинату и обнаружат его пропажу, но рисковать не хотелось. — Сакура, у меня правда нет времени. Лучше отойди. — Если ты помнишь, Саске, — она вдруг не добавила привычный суффикс, понизив голос на его имени, — я ни разу не отпускала тебя. Каждый раз ты заставлял меня это сделать. Нечестными методами. Где-то он уже слышал подобное про свои методы. Ах да... — Для твоего же блага. И сейчас я повторюсь: лучше отойди в сторону. Она мотает головой, храбрится изо всех сил, хотя подрагивающие исхудавшие плечи выдают робость. Она всегда была такой перед ним. Сколько бы врагов ни пали от мощи её налитых чакрой кулаков на поле боя, рядом с ним вся сила и уверенность иссякали. Она полностью соответствовала своему имени: нежный лёгкий цветок, который не устоит ни перед огнём, ни перед ветром. Наверное, Саске делал её слабой. Не давал в полной мере раскрыться. Наверное, ей и правда было лучше находиться подальше от него. Но Сакура не хотела понимать. — Саске-кун... — Ты пропустишь меня? Прошу. Прошу, не возражай, послушайся. Не играй с огнём, ведь я не хочу этого. Не хочу. Не хочу. — Саске, ты веришь, что я не желаю тебе зла? Ответ не приходит ему в голову сразу. Саске слегка хмурится, не понимая, к чему она клонит. Сакура нервно облизывает губы, складывает пальцы в замок, не зная, по-видимому, куда деть мелко трясущиеся руки. — Я знаю, однажды я дала тебе повод в этом усомниться. Я... подвела тебя. Чуть не ударила ножом в спину. Почти обманула. Саске быстро понимает, о чём она. Тот заснеженный день в стране Железа кажется далёким, как будто с той поры прошла целая жизнь. Он прокручивает в мыслях сказанное Сакурой. Почти обманула? Скорее — почти попрощалась с жизнью, ведь он моментально расколол её нехитрый план, как орешек. — Я не должна была так поступать. Я поняла это потом. Конечно, это не назвать оправданием... не могу же я сказать: бес попутал, — она издаёт нервный смешок, как будто уже не в силах справиться с собой, и это, конечно, никак не разряжает наэлектризованную обстановку между ними. — Но я хочу, чтобы ты знал: я очень, очень сожалею. И впредь такого не повторится. Я буду честна с тобой, как с собой. А честна ли ты по-настоящему с собой? Саске чувствует: в этот момент она действительно не лжёт. По крайней мере, искренне верит в правдивость своих слов. Она готова пойти на жертвы, чтобы быть рядом с ним. Возможно, готова даже принести в жертву память о Наруто и никогда больше не произносить вслух его имя. Готова предать деревню, на сей раз уже по-настоящему. Готова окончательно соскользнуть в пропасть. Должен ли он рассердиться на неё за излишнюю сентиментальность, которая ему никогда не нравилась? За то, что отнимает его время и пытается спутать все планы, уже не впервые бесцеремонно вторгается между ним и его целью? К собственному удивлению, Саске не хочет на неё злиться. Или не может. Но он также не хочет, чтобы что-то связывало его с Конохой, кроме будущей революции. Не хочет, чтобы что-то связывало его с прошлым, кроме мотивирующей ненависти. (Хината убеждала, что это напрасно. Ей не удалось). И ничего больше не должно связывать его с воспоминанием о команде номер семь. Когда-то цельной, совсем неидеальной, но по-своему сплочённой и занявшей своё место в сердце. Теперь её уже нет. Ничего уже не осталось. Саске злится на себя. За то, что не может зажать волю в кулак и сопротивляться Сакуре. Он пытается напомнить себе, как мастерски она умеет давить на жалость, но ничего не выходит. Он уже начинает опасаться, что если сейчас предпримет попытку сдвинуться с места, то не получится, как будто ноги приросли к земле или тени клана Нара взяли его в захват. Становится опасно. И для него, и для Сакуры. Только она ничего не желает понимать. Видит лишь свои стремления, но не видит то, что творится вокруг. — Саске, я обещаю. Я буду верна тебе до последнего. Зачем? Зачем ей всё это? Зачем люди добровольно шагают с обрыва? Лучше спросить себя, когда темнота превращается в свет? Когда усеянная камнями земля становится нежным мхом? Когда солнце восходит дважды? Наверное, когда любишь. Сакура протягивает к нему руки с немой мольбой в глазах. Нет, не произноси этого. Не надо. — Саске, я люблю тебя. Он не сдерживает обречённого вздоха, опускает голову, как подсудимый перед ликом закона. Сакура, ну зачем ты делаешь это? Сталкиваешь в пропасть нас обоих? Она делает громкий вдох, будто настраиваясь на новый подвиг. — Саске, возьми меня с собой. Я бы никогда уже не попросила, но... иначе я просто сойду с ума. — Ты понимаешь, о чём просишь? — он зачем-то взывает к ней, уже понимая, что любые аргументы бесполезны. — Сакура, я иду не навстречу новой жизни, я иду в никуда. Он буквально пересиливает себя, заставляет ноги пошевелиться и заработать наконец — идёт вперёд твёрдо и уверенно. Но ещё не бежит. Хотя должен бежать без оглядки, пока не случилось непоправимое. Сакуре приходится отскочить, чтобы он не врезался в неё. И она совершает ошибку. Выбегает вперёд и снова преграждает путь. Саске хочется взвыть. Не подписывай нам приговор. Он уже собирается сказать это вслух, но Сакура успевает раньше: — Саске, я пойду с тобой. Или тебе придётся убить меня. Он сжимает зубы с такой силой, что становится больно. — И не пытайся повторить то, что делал раньше. Я всё равно тебя найду. Мы связаны... после всего... мы уже неразделимы. Но нас нужно разделить. Саске подходит ближе, становится к ней вплотную, чувствуя, как чужое горячее дыхание обдаёт шею. Впервые, когда Сакура находится от него на таком ничтожном расстоянии и смотрит прямо в глаза, щёки её не покрываются румянцем. Напротив — она бледнеет до такой степени, что состояние кажется предобморочным. Дышит напряжённо, а пульс стучит часто-часто. На лбу от напряжения пульсирует венка. Ветер слегка колышет розовые прядки волос. Она на каком-то подсознательном уровне его опасается. Сколько бы себя ни убеждала, а трещина между ними разрослась лишь сильнее. Былого доверия уже нет. Но Сакура не сдаётся, глядит с такой надеждой, будто сгорает от лихорадки, а он — её лекарство. Саске хочет поднять руку и в первый и последний раз одарить её сакральным жестом, ещё одним напоминанием о болезненном прошлом, о плохом и хорошем. Но вместо этого чуть наклоняется и едва-едва касается гладкого лба губами. Невесомо и целомудренно. Запоминает это ощущение, чтобы потом забыть. — Прости, Сакура. Другого раза не будет. Она не успевает даже вскрикнуть. Лишь глаза расширяются и приоткрываются губы, когда чидори попадает ей точно в сердце. Теперь уже — по-настоящему. Это чувство, когда собственная рука торчит с другой стороны, проткнув чужую плоть насквозь, невозможно сравнить ни с чем. На секунду Саске кажется, что именно в этот короткий миг их связь становится прочной как никогда — прямо перед тем, как разорваться насовсем. Его рука внутри её грудной клетки, брызги крови, выплеснувшейся из её рта, на его лице, и последний поток её дыхания замирает на его коже. Ещё несколько мгновений — и она закатывает глаза, безвольно опадая головой ему на плечо. Кровь заливает его одежду, и Саске морщится от хруста ребёр, вынимая руку из дыры в её груди. Он надеется, что Сакура не успела ничего понять. Чакра сейчас слишком дорога ему, чтобы тратить её ещё и на гендзюцу, которое облегчило бы уход. Нужно было сделать это ещё в тот день, на войне. Может быть, тогда бы у Наруто, обезумевшего от горя, было бы больше мотивации бороться с ним. Может, он победил бы, а Саске — погиб. И не было бы тогда ничего этого. Не было бы сейчас настолько больно и пусто. Его бы просто не было. Покидая селение, Саске чувствует многое. Вину, боль, ненависть. Облегчение. Он всё-таки прикоснулся к сердцу Сакуры. Пусть и не так, как она того желала.

***

Хината открывает глаза, почувствовав ударивший в нос резкий запах. Нашатырь? Она пытается приподняться на локтях и рассмотреть, кто ещё находится в камере. Перед глазами всё плывёт, а в голове нещадно гудит. Чья-то рука придерживает её за спину, помогая сесть на пол. Хината растирает пальцами лоб, часто моргает, и ощущение реальности наконец полностью возвращается к ней. Она видит опустившегося рядом с ней на колени ирьёнина. Различает в стороне нахмуренное лицо Морино Ибики. И фигуры стоящих снаружи, за его спиной, людей в масках. Членов АНБУ. — Как вы себя чувствуете, Хината-сан? — обеспокоенно спрашивает медик. — Видимых повреждений на теле нет, но я думаю, что стоит как следует осмотреть вас на предмет... — Давайте отставим ненужные сантименты, — с нескрываемым раздражением перебивает Ибики. — Очнулась, значит, не сдохнет. Я хочу знать, что здесь произошло и где Саске Учиха. Его глаза мечут в Хинату молнии, а она изображает полную растерянность, принимая виноватый испуганный вид. Хотя испуг, пожалуй, ей изображать не приходится. Если раскусят — это конец. — Простите меня, Ибики-сан... — тихо говорит она, стараясь, чтобы звучало не слишком жалобно: он такое не выносит и лишь взбесится. — Встань, Хината. Она подчиняется. Поднимается с пола без помощи уже отошедшего в сторону ирьёнина, робко косящегося на Ибики, и отряхивает пыль со штанов, будто это действие имеет смысл. — Я жду объяснений, — Ибики складывает руки за спиной, всем видом показывая, что его терпение на исходе. — Я совершила оплошность, — признание своих ошибок в теории должно вызывать уважение, но Хината знает, что сейчас до этого никому нет дела. — Он попросил воды, чтобы промыть рану, — она указывает кивком головы на валяющуюся в углу флягу, — сказал, будто бы начинается заражение, а я ведь не ирьёнин, что я могу об этом знать... Когда я вошла, он сразу на меня напал. Я не ожидала, потому что знала, что его руки скованы верёвками с печатью, как вы мне и сказали. Но на самом деле он лишь притворялся. Они уже не сдерживали его. Она виновато опускает голову, ощущая, как от груди к шее расползается жар, пробирающийся к лицу. Одно из самых жгучих и неприятных чувств. Стыд. Она так не привыкла врать. Приходится напомнить себе, для чего она это делает. Может, если бы Ибики и все остальные знали то, что знает она, видели её глазами, слышали её ушами и чувствовали её сердцем, они бы поняли, зачем она так поступает. Но приходится лгать, потому что оказаться в чужой шкуре невозможно. Правда, здесь она несколько слукавила. Один способ всё же есть. И от того, насколько уверенной и честной она выглядит, зависит, применят ли к ней его. Пойдёт ли всё крахом. Не услышав ответа, Хината заставляет себя поднять взгляд на Ибики. — Что ж, я тебя понял, Хината. Он тут же оборачивается, чтобы отдать приказ: — АНБУ, немедленно в погоню. Переверните мне весь лес и всю страну Огня вверх дном, но притащите его сюда. Члены отряда испаряются в ту же секунду. Ибики вновь поворачивается к Хинате. — Сама доложишь о произошедшем Шестому Хокаге. А я присоединюсь к поискам. Он уходит, оставив Хинату наедине с сочувственно глядящим на неё медиком. Хината позволяет себе вздох облегчения лишь тогда, когда шаги Ибики, эхо которых отдаёт гневом, окончательно затихают. В его глазах она не распознала недоверия. Только разочарование. Хината была готова к этому. Сама не верила, что ей удалось так настроиться за короткое время. Ведь она шла в тюрьму к Саске, не имея за плечами никакого чёткого плана. Но, видимо, всё же задней мыслью эта идея у неё вертелась, просто Хината по какой-то причине не замечала её. Она покидает тюремные стены сразу вслед за Ибики. Но направляется не исполнять его приказ. Сейчас счёт идёт на минуты, и ей нужно успеть. Небывалый риск — заставить себя поверить, что такое провернуть удастся. Ведь её могут поймать с поличным в любую секунду. Бьякуган, конечно, поможет ей скрыться. Но не поможет успеть. А главное сейчас — именно это. Кто бы мог подумать, что вламываться в чужую квартиру так просто. Достаточно лишь поорудовать отмычкой. Никаких печатей, никаких ловушек. Словно и охранять тут нечего. Да и жилище выглядит, мягко говоря, непрезентабельно. Может, Хината просто не привыкла к настолько скромным апартаментам. Она в принципе-то в холостяцкой квартире никогда не бывала. Но если бы не знала, ни за что бы не догадалась, кому принадлежит этот дом. Какая, чёрт возьми, невезучесть! Не успевает она ступить за порог и пробежать коридор, «глаза на затылке», как однажды обозвали её бьякуган, замечают у двери хозяина квартиры. Наверняка он тут лишь с одной целью. Неужели кто-то доложил ему до того, как успела она? Хината проносится через маленькую кухню со скоростью света, подбегает к стоящему в спальне сейфу, дрожащими, как осиновый лист, руками, делает своё чёрное дело и накладывает защитную печать. Всё-таки не была она такой уж невезучей, раз по счастливой случайности от и до знала, как действует именно эта охранная техника. Полезно всё-таки иногда на досуге открывать старые научные книги отца. Она заканчивает ровно за секунду до того, как деактивировать бьякуган и, вскочив, столкнуться взглядом с вошедшим Хатаке Какаши, ещё не снявшим с себя плащ Хокаге. На его видимой части лица мелькает удивление — брови цвета пепла взмывают вверх, веки несколько раз поднимаются и опускаются. А затем лицо Какаши мрачнеет, и он моментально становится похожим на сурового Ибики. Уже совсем не добродушный сенсей команды семь, который так часто на глазах Хинаты соревновался с Гаем, вызывая смех окружающих. — Что ты здесь делаешь? — хмуро спрашивает он. — Простите, что так ворвалась, Хокаге-сама. Как ей не нравится чувствовать себя виноватой! А особенно, когда приходится столько скрывать от остальных. Выложи она сейчас всё как на духу — у Какаши и без того торчащие волосы дыбом бы встали. Хината замечает, как напряжённо он оглядывает комнату, останавливаясь на сейфе, стоящем в углу у кровати. Даже печать наклеена в том же месте. Значит, всё в порядке. На самом деле она просто себя успокаивает. Молчание затягивается, и Хината находит в себе силы продолжить. — Вы же уже знаете о побеге Саске? Дело в том, что я очень испугалась за сохранность риннегана... Я не успела спросить об этом у Ибики-сана, так как он сразу поспешил в погоню. Но я подумала, что, возможно, если Саске искал то, что ему нужно, он мог догадаться и пробраться сюда... я подумала: вдруг он сейчас здесь? Речь у Хинаты получается сумбурной, с запинками, но она стойко выдерживает это испытание. Слушая её, Какаши становится более спокойным, но Хината понимает: что-то мешает ему расслабиться. Какая-то неуловимая деталь. — А сама ты как узнала, что риннеган хранится у меня? — Это упоминала как-то Цунаде-сама, а я случайно услышала, — врёт Хината без зазрения совести. На самом деле ей совестно. Но эту совершенно ненужную сейчас эмоцию она заталкивает как можно дальше. — Х-м-м, — Какаши задумчиво потирает подбородок через маску. — Что ж, я вижу, печать нетронута, значит, Саске тут не было. — Хокаге-сама, простите, что я провалила задание Ибики-сана, — обречённо опускает голову Хината. На этот раз она говорит искренне — взаправду. Ей жаль, что так вышло. Она старается не раздумывать, можно ли в её случае считать: «У меня не было выбора». Как бы там ни было, те, кто с таким выбором не сталкивался, не поймут. — Думаю, его... найдут. Хината подмечает, что Какаши эти слова дались тяжелее, чем могло бы показаться. Будто на самом деле ему совсем не хотелось их проговаривать. Может, где-то в глубине души он, как и она, надеется, что Саске удастся уйти? Он знал его гораздо дольше Хинаты. Он был его сенсеем, наставником. Учил его, переживал за него, чувствовал за него ответственность. Если Хината не смогла остаться равнодушной, то как смог бы он? Разница в том, что Какаши — зрелый, а она нет. Пережитый опыт помогает ему принимать трудные решения и думать головой, а не сердцем. — Хината. Она вздрагивает от тихого, но такого непривычно твёрдого оклика. — Да, Хокаге-сама? — Ты точно говоришь мне всё, что тебе известно? — Конечно, Хокаге-сама... Я уже доложила Ибики-сану, как всё было, но могу и вам лично рассказать. Он глядит задумчиво, чуть прищурившись, будто стремится изучить её от корней волос до кончиков ногтей. Как Хината ни стремится, но разгадать его мыслей не может. Не может даже предположить, какие сомнения сейчас терзают Какаши Хатаке, не позволяя ему доверять ей полностью. Мучительный разговор внезапно прерывается грохотом, когда в комнату, споткнувшись о что-то тяжёлое, вихрем влетает Ино. Хината впервые видит её такой: лицо красное и заплаканное, волосы растрепались и почти вылезли из покосившегося высокого хвоста, а во взгляде — чистая истерика. — Какаши-сан! Хината! — чуть ли не воет она. Сердце камнем падает вниз от недоброго предчувствия. Ещё до того, как Ино успевает что-то сказать, Хината понимает: случилось что-то очень плохое. — В чём дело, Ино? — Какаши подрывается с места, кладёт руки на плечи Ино, которую буквально трясёт. Хината застывает, не в силах пошевелиться. Ей вдруг становится холодно. — Сакура... — шепчет Ино упавшим голосом, — мертва.

***

Саске буквально валится на колени, больно ударяясь ими о каменистый берег ручья. Он бежал без передышки, пока ноги не подкосились. Уже скоро лес закончится, погоня пока не настигла, но расслабляться нельзя ни на минуту. Несколько глотков — и он продолжит путь. Зачёрпывая воду руками, Саске жадно пьёт, попутно расплёскивая её себе на одежду и лицо. Надеясь, что кровь смоется хотя бы частично. Обо всём, что недавно происходило, он думать себе запрещает. Забыть, забыть, пока что можно забыть. Коноха в прошлом, пока не наступит удачный момент. Не оглядываться. Только не оглядываться. Наклоняясь к воде сильнее, Саске забывает о своих карманах. Драгоценная коробочка выскальзывает и звонко ударяется о дно ручья. Выругавшись, Саске окунает руку в воду, нащупывает упавший коробок и поспешно открывает крышку, чертыхаясь, когда из-за скользких от воды пальцев она поддаётся не с первого раза. Только бы колба не разбилась. Колба перед ним — целая и невредимая. Но это уже совсем не волнует Саске. Сначала он непонимающе вглядывается в содержимое коробки, вертит её и так, и эдак, присматривается с нарастающим ошеломлением, а затем всё понимает. И в ярости швыряет коробку на землю с такой силой, что она раскалывается на две части, а вылетевшая колба рассыпается осколками. — Дрянь. Саске садится на траву и накрывает голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону, словно обезумевший. Какая же ты сука, Хината. Он действительно недооценил её. Так заговорить ему зубы, убедить в кристальной честности их уговора, поцеловать, чёрт бы её побрал, да ещё и так, что ему понравилось, чёрт бы побрал его. И незаметно подменить треклятую коробку на другую. Заранее, конечно, приготовленную. У неё и цвет-то отличается от той. Не чёрный, а тёмно-коричневый. Но кто бы в темноте разобрал? А Саске и в голову не пришло перепроверить сразу. Он же спешил. Как он вообще мог поверить, что она отпустит его с риннеганом, зная, что благодаря этому оружию Саске будет способен стирать деревни с лица земли? Ему хочется придушить её. Вцепиться руками в тонкую шею, вдавить пальцы в кожу и наслаждаться тем, как она хрипит и задыхается. Умная сука. Как же провела его вокруг пальца. Саске ненавидит её и восхищается одновременно. До разрыва сердца. И от этого противоречивого чувства ему хочется биться головой о ствол дерева. Первоначальный неудержимый гнев постепенно стихает, сменяясь досадой. Саске встаёт, подходит к ближайшему дереву, но головой не рискует. Лишь ударяет по нему кулаками и, так и продолжая прижимать к стволу костяшки, прислоняется ещё и лбом, ощущая, как царапает кожу шершавая кора. Всё справедливо. Он нарушил условие Хинаты: никому не вредить. А она нарушила его условие. Заранее. Будто по пророчеству. Наверняка она будет сильно винить себя, когда узнает. С её-то широкой душой и бесконечной любовью к ближним... изведёт себя, праведница этакая. Саске наконец вспоминает, что ему нельзя задерживаться. Когда лес закончится, скрываться будет труднее. И он применит все свои навыки, выжмет из себя все соки, но не позволит им догнать. Если он злится из-за потери риннегана, то пусть эта злость хотя бы служит на пользу и придаёт сил. Сейчас лучше бросить все мысли на план маршрута, ведь страну Огня ему необходимо покинуть до заката. Только тогда Саске сможет позволить себе отдых. А пока такой возможности нет, ему придётся забыть обо всём, что терзает. Но риннеган по-прежнему нужен. И позже Саске обязательно вспомнит, как она с ним поступила. Видимо, мы ещё встретимся, Хината.