Оникс и опал

— Тебя Ибики прислал? Вместо приветствий — прямой вопрос в лоб. Да ещё и таким тоном, что Хинате наверняка сложно понять, рад он её приходу или нет. Саске, честно говоря, сам до конца не определился. С одной стороны, сидеть в тёмной сырой камере в полном одиночестве после изнурительных допросов — очень сомнительное удовольствие. С другой стороны — его раздражал вид Хинаты. Её чистота, опрятность и нетронутость на фоне его — грязного, окровавленного, измученного. И это огорчение в её глазах, поселившееся там навечно, от которого у него зубы скрипят. Хочется немедленно стереть любые признаки сострадания и покровительства с её лица. Чтобы не вздумала жалеть или, того хуже, поучать и уговаривать его на что-то. Саске весь ощетинился, будто ожидая атаки. Нападать он предпочитает первым. — Просил присмотреть за тобой, — тихо отвечает Хината, не прекращая его разглядывать. Будто он какой-то выставочный экспонат, повреждения на котором непременно должны её расстроить. — Точнее, разговорить меня и вытянуть информацию, потому что сам Ибики не сдюжил, — дерзко ухмыляется Саске, морщась от того, как болезненно растягиваются губы, покрытые засохшей кровью. Морино Ибики здорово постарался со своей металлической пыточной клеткой и другими изуверскими техниками, пытаясь выбить из него хоть какие-то признания. Где скрываются его сообщники, что он намерен сделать с Конохой, зачем убил Наруто, кого планирует убить ещё... Саске упрямо молчал, стойко сносил все ухищрения Ибики, пока тот окончательно не вымотался, а его помощники из штаба допросов не прибегли к таким приземлённым способам добиться ответов, как пускание в ход кулаков. И зачем только Саске так старательно лечили в госпитале, если сейчас его здоровье перестало кого-либо волновать? Конечно, в первую очередь его желали подавить психологически, сделать безвольной марионеткой, решившей сдаться против власти. Но Саске предпочитал сосредоточиться на физической боли, лишь бы не позволить искусным психологическим приёмам Морино сработать. Ломайте мне кости, зубы, всё тело, но волю не сломите никогда. — Я, по правде говоря, сомневаюсь, что ты владеешь хоть какой-то информацией, которую они так хотят от тебя получить, — Хината начинает говорить более уверенно, её взгляд уже не такой раздражительно мягкий, и Саске это нравится. Он не отвечает, и какое-то время они оба молчат, не двигаясь с места. Тишину иногда нарушает только хриплый кашель, с которым Саске выплёвывает накопившиеся сгустки крови. Ему хочется застонать, выплеснув усталость и клокочущее внутри негодование от ломоты в туго затянутых верёвкой руках. Одну из них, всё больше не немеющую, он почти не чувствует: наверняка тот злосчастный хруст оказался переломом. Не следовало позволять себе так яростно отбиваться, будучи физически поверженным. Ибики ничего не стоило моментально скрутить его, вывернув сустав. Саске в очередной раз сжимает зубы до скрежета. Ещё немного — и они у него сотрутся в порошок. — Тебе, похоже, сильно досталось... — качает головой Хината, то ли констатируя факт, то ли предлагая помощь. Интересно, какую? У него проскальзывает желание поиздеваться, выдать что-то вроде: «Не забывай, кому досталось больше, а то что-то шибко разжалобилась». Но Саске почему-то не делает этого. — А что? Нравится видеть меня таким? — он давит безумную улыбку — уж точно она смотрится именно так. Остекленевший расфоркусированный взгляд, окровавленный ряд блеснувших в темноте зубов. Он, наверное, похож на обречённого психопата. Однако — всё ещё живого и, что главное, непобеждённого. Судя по тому, что Ибики пришлось использовать козырь, припрятанный на случай безнадёги, и пригласить к нему Хинату. Надеялся, что задушевные разговоры о морали подействуют лучше истязаний? Что ж, посмотрим. — Я не садистка, — морщится Хьюга. — Но ты действительно в плачевном положении. — Так а что вы собираетесь делать дальше? Убить меня? Только это и остаётся. — Я всегда верю в то, что можно договориться. Но существует ли вообще вариант, который мог бы тебя устроить? — Ты сейчас явно не про стереть с лица земли Коноху и её власть, да? — ёрничает Саске. — Подумай про что-то более реалистичное... на данный момент. Дельный совет. Его далеко идущие планы всё равно в ближайшее время неосуществимы. Но Саске не пообещает, что откажется от них насовсем. А в таком случае его не отпустят. — Ты намерена договориться? Или это игра, заранее отрепетированная с Ибики? — Ты серьёзно? Да Ибики меня пригласил лишь в качестве надзирателя, потому что сам занят. Если бы его терпение реально закончилось, он бы подвесил тебя к потолку, позвал ирьёнина и резал бы тебя наживую часами, поддерживая стабильное состояние без угрозы смерти. Саске отмечает, что она как будто стала чуть более жёсткой и прямолинейной с их последней встречи. Явно не стремится церемониться и заговорить слащавой добротой. Видимо, время поджимает. Ну что ж, умничка. Саске преподал ей урок, объяснив, что с ним отвлекаться на бесполезную философию и лирику — себе дороже. Хотя она ещё ни разу не упомянула о том, как он поступил с ней в гендзюцу, Саске ни за что не поверит, что её совсем не волнует данная тема. Они ещё к ней вернутся. — А чем это так занят Ибики? — Сегодня инаугурация Шестого Хокаге. — Так вот почему мне дали передышку. У Конохи праздник, — скалится Саске, изображая притворную радость. — Не такой уж праздник, учитывая последствия войны. Скорее официальное мероприятие, — поясняет Хината, не обращая внимания на его реакцию. — А ты вынуждена прозябать в этом подземелье со мной. Почти сочувствую. — Мне там нечего делать. Саске прекрасно понимает, почему. Шумные толпы, торжественные речи и плащ Хокаге, о котором всю жизнь мечтал неугомонный Наруто, ложится на чужие плечи. Совершенно не то, что нужно сейчас Хинате. Ему самому об этом думать неприятно. Но раз уж она здесь, то Саске стоит извлечь хоть какую-то пользу из её присутствия. Может, хотя бы изобразить, что он готов идти на переговоры? — Если я соглашусь повременить с революцией, какие у меня перспективы? — Туманные, — невесело откликается Хината. — Никто так просто тебе не поверит. — Ты к тому, что я должен как-то доказать чистоту своих помыслов? — Возможно. Послужить на благо деревни. Думаю, тебе ещё не один суд предстоит. Но мы оба знаем, что от своих намерений ты не откажешься, верно? — Ты не глупа. Из его уст эти слова сродни хвалебной оде — ей стоит гордиться. Саске всегда казалось, что большинство окружающих его людей ограничено в своём мышлении, но в последнее время ощущение непроходимой узколобости других достигло предела. Хината сперва показалась ему абсолютно такой же, как все остальные. Но позже он разглядел в ней скорее неосознанное стремление быть таковой. Следовать навязанным убеждениям, покорно служить ложным идеалам и не дать властям повода сомневаться в себе. Однако она, по крайней мере, пыталась понять инакомыслящих, дойти до сути принципов, устоявшихся в чужой голове. Конечно, раздражала желанием перетянуть на свою сторону и научить уму-разуму, будто объясняла урок ребёнку. Но хотя бы умела задуматься. Саске не мог назвать её ограниченной. — Тогда нам нужно найти какой-то компромисс? Хотя бы на время. — Такой компромисс может устраивать тебя и меня, но он не устроит остальных в Конохе, — со злобной досадой хрипит Саске. И тут же, не выдержав, опускает голову. По макушке словно обухом прошлись: резкая вспышка боли, от которой в ушах зазвенело, а перед глазами поплясали мушки, намекает на полученное сотрясение. Интересно, сколько усилий понадобится отделению допросов Конохи, чтобы сделать его инвалидом? — Но я не сказала, что мы будем договариваться с остальными, — Хината приближается, медленно опускается на колени, продолжая разговор на равных. — Пойми, что сейчас твоё положение дел зависит только от меня. И я готова посодействовать, но только если мы придём к соглашению. Звучит несколько неожиданно... и сомнительно. Забыв о боли, Саске вскидывает голову, встречаясь с ней взглядом. Она смотрит уверенно и спокойно. Или же только пытается выглядеть хозяйкой ситуации. Саске не просто смотрит — прожигает её, пронизывает, лезет в самую душу, пронзает остриём кинжала, но ни один мускул на белом лице не двигается, не дрожит ни одна ресница. — Почему я должен верить тебе? Особенно после того, как ты вырубила меня и сдала в пыточную. — Ты сам виноват, — Хината наконец сдаётся и отводит взгляд. — Нечего было давить на меня своими грязными методами. — Это ты называешь грязным? — Саске колет её дерзким смешком, как иглой — он чувствует, что Хинате становится некомфортно. — Неважно. Ты разве не заинтересован в том, чтобы договориться по-хорошему? Мы оба друг другу не слишком доверяем, но я хочу показать, что готова общаться с тобой как с равным, а не как с узником. В подтверждение своим словам она без промедления складывает нужные печати, снимая защитную технику, и рассекает кунаем верёвки, освобождая ему руки. Саске неловко приваливается спиной к стене с выдохом облегчения, который тут же сменяется болезненным стоном, когда кровообращение в затёкших конечностях с трудом восстанавливается. Хината зажигает фонарь на стене, и теперь он может хоть немного разглядеть правую руку: опухшую, налившуюся синевой, с вывернутым суставом. Во рту пересохло до такой степени, словно ему горло солью посыпали, но Саске старается не показывать, насколько ему тяжело. Хината в любом случае помочь ничем не сможет, да и не обязана. И волнует их обоих сейчас другое: как быть дальше. — Давай только без глупостей, хорошо? — предостерегает Хьюга, возвращаясь к своему забавно назидательному тону. — Я хочу услышать адекватного человека. — У тебя есть предложения? — поторапливает Саске: ему не терпится узнать, что же задумала Хината. А она задумала, безусловно. — Я хочу освободить тебя. Он растерянно моргает, прикидывая, не выжила ли она внезапно из ума на фоне своего посттравматического расстройства или как там это называется в профессиональных кругах? — Что, прости? — Ты меня слышал. — То есть, ты намерена взять и отпустить нукенина S-класса, убийцу и врага Конохи номер один? — Именно так. — А как же пресловутая безопасность деревни? — Это уже не твоя забота. Естественно, ты сможешь уйти только после обговорённых условий. Саске недоверчиво щурится. Лицо Хинаты остаётся непроницаемым. Твёрдым, спокойным и застывшим, как белоснежная маска. Нет же, она не настолько тронулась. Условия, которые она задумала, как минимум должны быть выгодны ей. Наверняка желанная свобода Саске окажется лишь выгулом на длинной привязи. Но главный вопрос остаётся нерешённым: почему она вообще делает это? Почему не молча охраняет его, стоя за дверью камеры? Разве не тюрьмы он заслужил в её глазах после всего, что совершил? Пожалуй, после их весёлых каникул в стенах госпиталя он мог бы рассчитывать на зарождающееся доверие, если бы сам не подорвал его последним поступком. Но Саске не жалеет. А она? — Одного не пойму: зачем тебе это надо? — Я устала. Устала уже от всего этого. — От меня? — И от тебя тоже. Но дело даже не в моих личных загонах. Я же понимаю, что ничего от тебя не добьются. Может, и они начинают понимать, только не признают ни за что. Ведь это будет означать поражение. Саске сложно не согласиться. Даже сейчас, обессиленно сидя на грязном полу тюремной камеры, он чувствует в себе ту самую неопровержимую мощь: способность нанести поражение, не прикладывая видимых усилий. Не прогибаясь. Ради этого чувства не жаль пожертвовать ни здоровьем, ни телом, ни психикой. — Мне надоело видеть, как власти деревни упрямо бьются головой о стену, а ты так же упрямо сидишь тут и угасаешь. В итоге никому нет покоя. Ни тебе, ни Конохе, ни мне. Да, ума в ней побольше, чем у Ибики и всех остальных, кто видит в Саске корень всех бед и никак не может отстать от него. Желание Хинаты отпустить его могло бы вызвать уважение, если бы Саске ещё умел верить в прозрачность чужих намерений. — Ты готова освободить меня сейчас? — Ты можешь идти, и я не буду препятствовать. С одним условием: иди как можно дальше. И не оглядывайся. Саске читает по её губам смысл, вложенный в это особенно требовательное «не оглядывайся». Забудь пока о Конохе. Не пытайся никому навредить. Не думай о прошлом и будущем. Просто иди. — Должен тебя огорчить, — он наконец ловит момент, чтобы перейти к самой сути, — но есть одно «но». Мы не договоримся. Не избавишься от меня, Хината. Пусть и хочешь. Саске прерывает её закономерный вопрос, едва Хината успевает приоткрыть рот: — Я не уйду без риннегана. Она выглядит слегка озадаченной, но не удивлённой. — Готов остаться и дальше влачить здесь жалкое существование? Он кивает, не позволяя ей заметить даже отголосок сомнения. Хината должна понимать, что риннеган ему жизненно необходим. Уйти без него — всё равно что без ног уползти. Оставить самое ценное в жадных лапах Конохи... нет, он предпочтёт сидеть здесь и до бесконечности выжидать удобного момента. Чтобы что-то изменить. — И оно того стоит? — Я уже сказал, — с долей агрессии огрызается Саске. Если ей больше нечего предложить, пусть просто сваливает отсюда. — Я принесу его тебе. Саске становится смешно. То ли от абсурдности ситуации, то ли от нежданно-негаданно привалившего везения. То ли от того, что он медленно, но планомерно сходит с ума. — Ибики после такого тебя не разорвёт на куски? — А это уже моя проблема, — непреклонно осаждает его Хината. — Отвечай, согласен или нет, пока я не ушла. Что ж, если она так сильно хочет спровадить его, что не боится пострадать, Саске останавливать не станет. — Согласен.

***

Минуты ожидания кажутся ему вечностью, а капающая с потолка вода начинает бесить до такой степени, что хочется применить чидори и разрушить эту замшелую от сырости клетку до основания. Если бы он только мог. Но Саске не может. Он старается не делать лишних телодвижений, накапливая чакру, которая вскоре должна пригодиться. В изрядно потрёпанном состоянии будет трудно уходить от погони. Дожидаясь возвращения Хинаты, Саске равномерными глотками опустошает оставленную ей флягу с водой и пытается размять руки и ноги, избавляясь от онемения в мышцах. Хината появляется столь бесшумно, что он не замечает её присутствия, пока не раздаётся звон ключей и скрежет отворяемой решётки. Саске невольно вскакивает с места, выдавая свою нервозность. Сейчас ему откроется, как всё обстоит на самом деле: либо это какой-то изощрённо мстительный обман со стороны Хинаты, либо она действительно безрассудна. — Думал, не приду? — она приветствует его лёгкой усмешкой, не способной заслонить горечь в измождённых глазах. — Принесла? — вопросом на вопрос отвечает Саске. Хината вынимает из кармана пластиковую коробочку с надорванной печатью, вертит рукой перед его носом, демонстрируя принесённую вещь. У Саске огонь вздымается в груди, полыхая волнительным предвкушением. Неужели? То, что отняли, вновь так близко. Вот-вот вернётся к нему. — Открой и покажи, — настойчиво требует Саске, сжимая в кулаки дрожащие от напряжения руки. Хината без возражений приподнимает крышку коробка́, открывая его взору лежащую в углублении наполненную стерильным раствором прозрачную колбу, внутри которой находится то, что так нужно Саске. Отнятый глаз в безошибочной расцветке риннегана. Сложно поверить, но происходящее — не иллюзия. — Ты говорила, что не знаешь, где его прячут, — укоризненно припоминает Саске. На самом деле ему плевать, врала ли она тогда. Но возможность поддразнить Хинату слишком заманчива. — Я и не знала. Но догадаться было несложно. Хината пока не отдаёт ему коробочку, держит при себе, но в то же время и не выказывает намерений передумать. Оттянуть момент прощания, что ли, хочет? Саске не то чтобы против, но у них, скорее всего, почти не осталось времени. — Аплодирую стоя твоей сноровке, — паясничает он с удовольствием: неужто настроение так подскочило? Он и забыл уже, что это вообще такое — настроение. Настолько утратил связь с самим собой, что давно не задумывался о состоянии души. Ведь в мыслях мелькали только невыполненные цели, а нутро полнилось лишь ненавистью и желанием делать больно. Как делали ему. — Да, тебе повезло, — невозмутимо откликается Хината. — А сейчас слушай внимательно. Отдам тебе риннеган, а следом ты должен меня атаковать. — Для правдоподобности? Ты хочешь, чтобы я тебя... вырубил? — Да. Всё должно выглядеть так, будто ты напал на меня, а потом выкрал глаз. Примени гендзюцу, ещё что-нибудь сделай... что умеешь, в общем. Хината выглядит полной решимости и абсолютно уверенной в своей затее. А вот Саске, неожиданно для себя самого, сомневается. Хотя, казалось бы — проще простого. — Значит, ты провалишь своё задание. Не пожалеешь? Он силится ухмыльнуться, чтобы она видела, как ему плевать. Всего-то праздный интерес. Наверное, его всё же не отпускает неожиданность её решения пойти навстречу. Пусть даже она объяснила такой поворот. Но обоснование выглядело натянутым. На подкорке билась, гремела запоздалая мысль, что здесь что-то нечисто. Может, они оба спятили? — Я уже всё решила, Саске, — с нажимом проговаривает Хината, произнося его имя чуть ли не по слогам. Ему отчего-то по нраву эта затянутость её речи и совершенно не сочетающаяся с нежным тембром голоса жёсткость. — И всё же... Почему? Почему ты так поступаешь? В твои объяснения верится с натяжкой — Саске не отстаёт, растрачивая драгоценное время, будто ещё немного — и ему откроется нечто сакральное. — Всё проще, чем ты думаешь, — на ничтожный миг она улыбается. Не светлой, обнадёживающей улыбкой. Изогнутая линия губ, мелькнувшая перед ним, полна невысказанных разочарований и бессильной злобы на судьбу, от которой хочется засмеяться. — Я делаю это ради него. Я знаю, что он понимал тебя лучше, чем кто-либо. Я не могу изменить того, что случилось. Но я ещё могу поступить так, как хотел бы он. Саске сглатывает ком в горле. Подобные откровения для него стали сюрпризом. Но усомниться в её словах желания не возникает. Своеобразная дань памяти..? То, что необходимо ей для успокоения собственной души? В одном Хината не солгала точно. Мало кто в жизни понимает тебя лучше, чем твой главный соперник. Заклятый друг. Вопреки всему любимый. — Хочешь, чтобы я действовал осторожно? Она, как-никак, заслужила выбирать, насколько ощутимой будет его атака. — Боли я не боюсь. Главное — реалистичность. Каменная непоколебимость настоящего шиноби, браво. — Понял. Тогда... переходим к делу? — Хочу спросить напоследок, — она опускает глаза, но тут же воззирается на него вновь, отгоняя, видимо, накатившую нерешительность. Саске нетерпеливо приподнимает брови. Ну что там ещё? — Зачем ты сделал это тогда, в гендзюцу? Он уже успел забыть, что намеревался прояснить произошедшее между ними. Хината, очевидно, всё это время помнила. Остаётся последний шанс, и ради него можно пожертвовать минутой. — Мне было интересно проверить тебя на прочность. Оценить реакцию. Считаешь, жестоко? Но я не удержался. Извиняться не собираюсь. Хината прикусывает губу в снисходительной полуулыбке, будто и не рассчитывала на другой ответ. — Я и не прошу извинений, Саске. Хочу лишь, чтобы ты знал: тебе не удастся сбить меня с толку. Ни хитростью, ни ещё какими-либо способами. И мне хватит храбрости, чтобы доказать это. Прежде чем Саске успевает что-то понять, Хината приподнимается на носочках, придвигается к его лицу настолько близко, что мир сужается до её бледных глаз, сияющих прямо перед ним чистейшим опалом, и, одновременно опуская веки, целует. Прижимается сухими губами — на вкус они, как соль — будто были смочены слезами; терпеливо дожидается отдачи, не отрываясь ни на секунду. Тепло алеющей кожи её лица течёт по его венам, и Саске невольно подаётся навстречу, ещё пытаясь осознать, что она творит, когда чувствует, как заветная коробка ложится ему в руку вместе с прикосновением её прохладных пальцев. Видят боги — ему хочется продлить момент. Потому что Хината действительно хороша. Сумасшедшая? Может быть. Но хороша. Он ещё вспомнит её томительную чувственность, рвущуюся сквозь неприметную оболочку душащей робости. Когда-нибудь. Если захочет расслабиться. А время, увы поджимает. Пора. Его удар приходится в грудную клетку — выверенный и точный, настолько, чтобы стать для неё безболезненно быстрым — Хината успевает на выдохе приоткрыть глаза, чтобы сразу оказаться заключённой в ловушку гендзюцу и бессознательно осесть на пол, придерживаемая его рукою. — Надо же. Какая ты... Тебя хоть к ране прикладывай, — говорит Саске на прощание, не скрывая эмоций. Хината его уже не слышит. Спит крепко, чтобы проснуться аккурат на пороге величайшей неудачи. Саске спешно покидает тюрьму, оставляя её лежащей на холодном полу уже не принадлежащей ему камеры.