Десять дней ноября

«Под конец жизни дело идет, как в конце маскарада, когда снимают маски.» © Артур Шопенгауэр.

      Пожухлые листья с тонкой золотистой конской шуршат под ногами, и Гарри чуть кривится, ненароком наступая на желудь, с тихим хрустом расколовшийся под башмаком.       Пылинки августовскими пчелами кружат в пронизанным золотыми нитями заходящего солнца воздухе, щекочут нос и бликами пляшут перед глазами, застывая на стеклах очков.       Он морщит нос, и похлопывает себя по карманам в поисках платка. Тщетных, впрочем. В конце концов, приходится по старинке, воровато оглядываясь, тереть стекла об обшлаг пальто.       Помогает слабо, но, во всяком случае, это — лучше, чем близоруко щуриться весь обратный путь до дома.       Гарри качает головой и приподнимает уголки губ, в подобии слабой улыбке. Время идет, а проблемы у него не меняются.       Палочка отзывается в пальцах родным теплом, и сразу же откликается на тихий шепот заклинания. Невербальные, к вящему стыду Гарри, все еще давались ему откровенно плохо; в лучшем случае — через раз, а рисковать попусту не хотелось.       Наверное, возраст уже не тот.       Гарри тихо смеется себе под нос. Мерлин, возраст не тот? Ему всего лишь двадцать, не так уж и много, в самом-то деле...       Мимо проносится стайка детей, громко каркают вороны, черным куполом накрывшие тонкий ясень. А Гарри лишь глупо улыбается, указательным пальцем поправляя очки и просто идет дальше, насвистывая себе под нос одну из незамысловатых песенок, что частенько пела миссис Уизли, во время готовки.       Наверное, ему должно было быть грустно. Но Гарри любил осень, любил закаты, беззаботных детей и золотистые снежинки кружащиеся в своем особенном осеннем танце.       И совершенно не любил подолгу печалиться. Зачем, когда можно просто жить? Когда можно захлебываться в абсолютном счастье, шурша багряными листьями под ногами и глупо улыбаться, просто потому, что хочется?       Гарри просто хотел побыть счастливым. Пусть даже и в последний раз. Потому что, Мордред раздери, он имеет на это полное право.

***

      — Привет, Джин, — дверь со стуком захлопывается за спиной, и Гарри отряхивает пальто, пристально оглядывая ботинки. — Я дома.       Но ответом ему служит лишь звенящая тишина пустого дома.       — Ох, — рассеянно выдыхает он в воздух, чувствуя, как горькая улыбка искривляет губы. — Точно. Здравствуйте, леди Вальбурга.       Женщина на картине лишь показательно кривится, по обыкновению своему бормоча проклятия в адрес полукровок, порочащих своим присутствием дом великого и благородного рода Блэк. Но, хвала Мерлину, давно уже не вопит.       Он был не в восторге от ее общества, она — от его. Но выбора давно уже не было у них обоих, а значит оставалось лишь скрипя зубы смириться.       Гарри натянуто улыбается и, четко печатая шаг, поднимается вверх по старой лестнице, в свою комнату. Ступени привычно скрипят под его тихой поступью, в нос бьет тяжелый сноп пыли.       Все ровно как обычно. И наверное, это даже хорошо.       С глубоким вздохом он поворачивает направо, впервые за долгое время действуя против своих привычек. Странное чувство, набатом стучащее на периферии сознания, яростно требовало разнообразия, а у Гарри не было ни настроения, ни желания в очередной раз воевать против собственного разума.       Он медленно идет по полутемному коридору, едва переставляя ноги, будто не решив до конца, действительно хочет ли этого.       Старая дверь из темного дерева поддается с протяжным скрипом и Гарри на мгновение замирает на пороге, прикрывая глаза, в бесполезной попытке утихомирить бешено бьющееся сердце в груди.       — Здравствуй, Сириус. Мы можем поговорить?

***

За несколько часов до

      Целитель смотрит хмуро, с горьким сожалением, выстукивая пальцами такт — нервничает, ясное дело.       Гарри даже не переживает уже. Это странно, да, наверняка, но отчего-то прежнего, выворачивающего наизнанку страха, медленно сжигающего его изнутри до сих пор, больше нет. И, быть может, это даже хорошо.       «Хорошо». Слишком много раз за последнее время повторял он это слово в очередной попытке солгать самому себе, внушая приторно сладкое чувство спокойствия. Пытаясь доказать, что все в порядке, что он в порядке.       Зря, наверное.       — Мистер Поттер... — маг напротив хмурится еще сильнее, и отводит взгляд вниз, буравя им белоснежный кафель.       — Сколько? — отрешенно обрывает его Гарри на полуслове. Собственная фамилия от чужого и совершенно незнакомого человека звучит необъяснимо неестественно, горько до ужаса. Неправильно.       — Десять. Вам осталось жить десять дней, мистер Поттер. Вы умрете ровно в полночь, тринадцатого ноября.       Все хорошо. Хорошо...