Десять дней ноября

«Есть одна только врожденная ошибка — это убеждение, будто мы рождены для счастья». © Артур Шопенгауэр

      — Здравствуй, Сириус, — тихо выдыхает Гарри в пустоту пыльной комнаты. Ответом ему служит лишь приглушенный шорох из угла, за шкафом — наверняка паук, или еще кто.       Пауков Гарри не любил с детства, когда те были единственными его собеседниками; не воспылал он к ним светлыми чувствами и после происшествия на втором курсе.       Глубоко вздохнув, Гарри осторожно делает шаг внутрь комнаты; затем еще один, и еще, прежде чем не остановится у, все также завешенной плакатами, стены.       — Здравствуй, Сириус, — снова повторяет он, сам толком и не зная зачем. Просто хочется.       Его голос звучит неправильно, эти слова неуместны; все слова мира были бы неуместны здесь.       В этой комнате нет картины Сириуса, настоящей, движущейся, как нет ее и нигде больше. У него не хватило времени, не было и желания. У них не хватило времени. Да никто и не думал, что все закончится вот так. Смерть всегда приходит слишком неожиданно.       Но здесь есть сам Сириус, что гораздо важнее. Он везде: в каждой вещичке, в каждом отколотом угле или царапине, в пыльном одеяле и тяжелом пологе, в плакатах на стене и огромном гриффиндорском флаге; в самом воздухе, насквозь пропитанным пылью и прошедшим временем. Он и есть эта комната.       Гарри криво улыбается. Былая боль давно ушла, оставляя после себя лишь горький, темный осадок на душе. Слишком уж много лет прошло для того, чтобы продолжать помнить.       — Я просто хотел сказать, что... — голос срывается на полуслове, и он лихорадочно кусает губы, пытаясь заставить себя говорить. — Что я люблю тебя. И очень, очень сильно скучаю.

***

      Рука больше не дрожит, в совершенстве повинуясь ему, пальцы аккуратно выводят ровные строчки. Перо в последний раз опускается в чернильницу, и Гарри рвано выдыхает, ставя росчерк-подпись. Вот и все. Готово.       Он осторожно вкладывает листок пергамента в плотный конверт, запечатывая заклинанием, и с тихим хлопком аппарирует, чтобы в следующее мгновение замереть прямо перед огромными колонами Гринготтса, на все таких же белоснежных мраморных ступенях.       Он выпрямляется и плотно сжимает губы, пытаясь придать лицу самое равнодушное выражение.       Гоблины и редкие посетители провожают его странными взглядами, истолковать которые Гарри не может, как ни пытается — уж слишком странная в них плещется смесь чувств. Не то жалость, не то удовлетворение, не то расчетливый интерес, не то еще что, ему плевать, честно говоря.       Гарри быстрым шагом подходит к ближайшей стойке, не обращая внимания на возмущенные выражение лица гоблина, со стуком опускает перед ним конверт.       — Я хочу заверить завещание. Вы можете это устроить? — равнодушно произносит он, на миг прикрывая глаза, в тщетной попытке успокоить бешено бьющееся сердце в груди.       — Разумеется. Ваш ключ, мистер Поттер?       Вот и еще один пункт из его списка выполнен.

***

      Гарри медленно выходит из банка и на несколько секунд замирает у кованых ворот, восстанавливая дыхание. Отчего-то внезапно наступает апатия, тяжелым грузом прижимая его к земле.       Он молча смотрит в невозможно синее небо над головой, и, приняв наконец решение, вновь аппарирует, к ближайшему магазинчику, чтобы, несколько минут спустя переместиться в другую часть Лондона, аккуратно придерживая в руках пару свертков.       Тисовая аллея выглядит точь-в-точь такой же, какой и осталась в его воспоминаниях, разве что добавилось несколько новых одинаковых домиков, да газон стал короче на дюйм-другой.       Нужный дом находится почти сразу, и Гарри, помедлив секунду, быстро идет по аккуратной дорожке и останавливаться у, ничуть не изменившейся, двери из темного дерева.       Гарри прикусывает губы и в последний раз глубоко вздыхает, прежде чем заносит кулак и тихо стучит. Что ж, в любом случае теперь назад дороги нет.