Десять дней ноября

«В минуту смерти эгоизм претерпевает полное крушение. Отсюда страх смерти. Смерть поэтому есть некое поучение эгоизму, произносимое природою вещей». © Артур Шопенгауэр

      На небе ярко светило солнце, совершенно не по-осеннему жаркое, огромным золотым шаром выделяясь на пронзительно синих небесах, без единого облачка.       Именно таких дней следует бояться — в них всегда случается нечто поистине ужасное. В такие дни приходит боль, шелестит одеянием Смерть. Так всегда бывает; светлые, солнечные дни в сто крат страшнее мерзлых, холодных, когда небо затянуто тучами, и моросит мелкий противный дождь.       Это может быть и красиво, и по атмосфере подходит, но у жизни определенно были другие предпочтения.       А потому Гарри предельно быстро понял, каких дней стоит опасаться. Тех, что даруют призрачное ощущение спокойствия, безмятежности, почти полного счастья.       Люди ведь умирают точно также. Без предупреждений в виде шестого чувства и прочего бреда, испорченного настроения и предчувствий, просто умирают в один миг и все.       И такая смерть всегда хуже. Внезапная, нежданная, страшная по-настоящему. Вот живет человек в одну секунду, а в другую уже нет. Исчезает, словно солнечный зайчик, в то мгновение, когда солнце прячется за облаками.       После ты еще долгое время, — слишком долгое, чем мог бы вынести, — бродишь неприкаянный призраком, всюду натыкаясь на рассеянно брошенные книги, раскрытые на середине, недопитые чашки кофе и разбросанные на столе разноцветные карандаши.       И отчего-то, на долгое мгновение кажется, будто человек и жив, на самом-то деле, лишь отлучился на пару минут и совсем скоро вернется, чтобы закончить. А секундами позже, реальность вновь разобьет вдребезги все розовые воздушные замки. И голубые, и желтые, и даже те, аквамариновые, тоже.       Гарри же думал, что ему в какой-то мере и чуть повезло. Зная срок своей смерти не так-то уж и трудно подготовиться, просто принять и смириться. Как оказалось — нет, ничуть.       Ему казалось, что он готов, что терять больше нечего, что все уже кончено и пути назад нет, да и не нужен тот.       Но после произошло нечто намного ужаснее: Гарри понял, что он не хочет умирать. Он хочет жить.       Всем есть что терять. Так было всегда и так всегда будет, хотят ли люди того или нет. Гарри, стоя на краю обрыва, в шаге от падения в бездну пустоты, вдруг понял, что не готов потерять все это.       Золотое, с оранжевыми разводами солнце, пушистые облака, шуршащие под ногами листья и холодный осенний ветер, приносящий с собой неизменный аромат дождя, земли и грибов.       Гарри не хотел умирать, но...и жить-то тоже не хотел. Он судорожно желал продлить все это, то, что окружает его; как можно дольше оставаться в этом прекрасном, легком мирке, окутанным золотыми лучами-паутинками; но не хотел вновь бросаться с головой в водоворот боли, отчаяния, страха и азарта, просто не хотел вновь испытывать что-то настолько живое.       Он не хочет жить в полном смысле этого слова и все еще по-животному боялся и смерти. Ложь оборвалась, разумеется, она треснула по швам, стоило было иссякнуть красивым словам, а смерть впереди замаячила столь явно. Близко, по-настоящему.       Гарри не верил, по правде сказать не верил до этого дня, что он и правда умрет. Врал себе, что уже готов, и даже счастлив этому, глубоко внутри лелея надежду о том, что конца так и не будет, все закончится хорошо, как и всегда.       Но сейчас, стоя в одиночестве на продуваемым ветрами кладбище в Годриковой впадине, у могилы своих родителей, он как никогда четко осознал, что ни черта он не готов.       Гарри страшно, Гарри боится смерти, Гарри не хочет умирать.       Шершавый камень под пальцами отдает ледяным холодном, и Гарри вздрагивает, чувствуя, как по телу пробегают мурашки.       Он фыркает. Губы кривятся в горькой усмешке, ноги предательски подгибаются, и вот он уже стоит на коленях, в голос хохоча.       Мокрая от утреннего дождя земля, отзывается хлюпаньем, но Гарри не обращает на то внимания, судорожно обнимая себя за дрожащие плечи.       Внутри бушует целый ураган — отчаяния, страха, первобытного ужаса, боли. Он не знает, сколько это будет длиться, не знает, что с ним происходит, ничего не знает, вообще ничего.       И это страшно, черт возьми, удачно, отвратительно, тошнотворно страшно.       Гарри закрывает глаза, не в силах больше выносить чистейшей голубизны равнодушно глядящего неба. По щекам бегут горячие слезы, смех перерастает в хриплый вой.       Гарри страшно, он не может больше быть сильным, не может больше держаться. Не может больше ничего.       — Спаси меня, прошу, пожалуйста...       Боль физическая смешивается в диком вихре с болью хрустящей осколками его души, заставляя Гарри кричать в полный голос, срывая горло. Он не знает, кому говорит это, не знает зачем и почему, зная лишь то, что так нужно.       — Пожалуйста...       В лучах заходящего солнца на миг вспыхивают огнем медленно спланировавший на землю багряный дубовый лист. Кажется, будто тот раскрашен всеми оттенками алого — от морковно-рыжего до кроваво-алого. Рыжая-рыжая, точно настоящее солнышко...       Кажется, в его жизни было слишком много рыжих, пытающихся спасти его... Гарри слабо улыбается. Боль прошла.       Маленькое кудрявое облачко на миг закрыло солнце, пылающее жарким огнем, столь непривычным для конца ноября. Золотые лучи пронзили его насквозь, рассекая, точно вату и просачиваясь на землю мягким, приглушенным светом.       Они осторожно оглаживают хрупкие, сухие листья и темные камни, четко вырисовывая каждые царапинки и сколы, теряясь ненароком в ямках.       И в последний раз ярким колдовским пламенем вспыхивают в остекленелых изумрудных глазах.