Десять дней ноября

«Eсли бы нас пугала в смерти мысль о небытии, то мы должны были бы испытывать такой же испуг при мысли о времени, когда нас еще не было». © Артур Шопенгауэр

      Гарри хохочет во весь голос. Громко, надрывно, заливисто. Он счастлив, полностью, совершенно.       И нет, тому виной не пустая бутыль отвратительного коньяка, смешанного Мордред знает с чем; грохочущая вокруг музыка и излишне яркий свет, всех существующих оттенков, сменяющийся излишне часто.       Хотя кого он пытается обмануть? Не себя ли самого? Да, верно. Но что с того?       Он хрипло хохочет, опрокидывая в рот очередную чашку не пойми чего. Алкоголь обжигает горло и Гарри давиться кашлем, что, впрочем, не мешает ему вновь упрямо двинуться к стойке, на которой, кажется, еще оставалась пара стаканов.       Великий Гарри Поттер, Мальчик-который-выжил, напивается до беспамятства черт знает где, в провонявшем сигаретами, дешевой выпивкой и потом маггловском клубе. О, пронюхай об этом газетчики, то-то была бы сенсация...       Визгливый смех душит грудь, а из глаз отчего-то бегут потоки горьких слез, солью отдающие на губах. Ему не совсем больно — впервые за чудовищно долгий срок. Или же он хочет верить в то, что боли нет больше.       Горькая правда лучше сладкой лжи, так кажется говорят? Бред все это. Лучше уж верить, что ты в порядке, что все в порядке и все будет хорошо; что тебе правда совсем-совсем не больно, чем... так.       Правда, лучше. Спокойнее. Проще. Человечнее. Что такое «человечность»? Гарри не знал, честно говоря, ровно как и не знал, почему мысли об этом пришли ему в голову сейчас.       Наверное, это гуманность. Доброта, в определенном смысле слова. Но разве люди могут быть добры?       — Гермиона — добрая, — отрешенно сообщает он незнакомой смуглой девушке в ярко белом платье, выглядящим слишком уж неправильным в этом месте.       Та в ответ лишь фыркает что-то невнятное, окидывая Гарри долгим взглядом.       — А я добрый? — хмурится вдруг он, поднося граненый стакан к губам.       — Неа, — равнодушно хмыкает та в ответ, неожиданно хриплым и в то же время высоким голосом. — Ты не добрый, я не добрая; тут мало кого можно назвать добрым. Люди вообще те еще твари, дорогуша...       И он понимает. Понимает и верить, как бы сильно не хотел обратного. И отчего-то не может сказать так и рвущиеся с языка громкие слова: «нет-нет, так ведь бывает далеко не всегда, не все ведь люди...». Но не говорит. Хорошо ли это? Нет. Плохо ли? Гарри не знает.       Ему до ужаса надоело оценивать каждый свой поступок, внося тот в колонку «хорошо» или «плохо», потому что нет. Нет в этом мире ничего хорошего и плохого тоже. Нет абсолюта. Мир слишком, бесконечно сложен для подобных глупых рамок установленных не менее глупыми людьми.       — Выпьешь? — с приглушенным смешком спрашивает девушка, нервно теребя пальцами воротник с вышитыми бисером цветами. — Не могу пообещать, что станет лучше; но проще и немного спокойнее — да.       — Давай, — хрипло бросает он в ответ, не раздумывая ни мгновения. В конце концов, ему ведь уже нечего терять? Теперь — уж точно.       Алкоголь все еще тошнотворно отвратителен на вкус, Гарри все еще пьет кривясь и морщась через раз, глотая жадно, быстро, словно боясь, будто его стошнит.       Белое платье рябит в глазах, расплываются алые бисерные розы.       И Гарри Поттер смеется. Громко, надрывно, заливисто. Ему осталось жить лишь один день.