Cut-Off / Предел

      Городская больница Броктон-Бэй. Какими бы разнообразными туристические достопримечательности ни были, больница совершенно точно не была местом светлым и радостным. Как правило, больницы, со всеми своими болезнями и смертями, вообще не привлекали туристов. Ведь кто с чистым сердцем может сказать, что думает о больнице, как о месте исцеления? Вот только не каждую больницу использовал как свою штаб-квартиру парачеловек мирового класса, такой как Панацея.       Парачеловек, впервые проводящий ночь в качестве пациента.       Некоторые бы сказали, что лечить Панацею уже было огромной честью. «Чушь собачья и идите-ка вы нахуй», — ответила бы Жаклин.       Ведь принять этот факт было совсем нелегко, особенно с учетом обстоятельств.       «Это ведь определенно не повод для гордости», — с горечью подумала она, уже представляя, что в итоге скажут журналисты. Когда она спешно шла в комнату отдыха на четвертом этаже, ее походка была откровенно агрессивной.       Они обязаны были предвидеть это. Она обязана была это предвидеть. Ее ладони сжались в карманах, в поисках пачки сигарет.       — Жак! Жак, притормози! — громко прошептал кто-то за ее спиной, в этой совершенно тупой манере, вроде и пытаясь кричать, вот только делая это едва слышно.       — Не сейчас, Де Ниро, — все же сбавила скорость она, хлопая по карманам, намекая, что именно нужно ей сейчас.       Роберт Норис совершенно не был похож на покойного актера, но однажды он спонтанно решил устроить единоличный спектакль для сирот. От этого прозвища ему теперь не избавиться.       — Извини, просто… Это была ты, да? Как…       — Не здесь, Норис, — огрызнулась Жаклин. И не сейчас. Еще слишком рано. Боже, она из операционной то вышла едва пять минут назад.       — Хорошо, хорошо. Ладно, — пытался поспевать изо всех сил за темпом Жак коротконогий Норис.       Два поворота и еще один «преследователь» спустя, Жак наконец добралась до комнаты отдыха. Не останавливаясь, она распахнула дверь, оставив ее открытой для Нориса. Прогнав с кресла какую-то девчонку, она резко села. Комната была переполнена.       — Все здесь? — спросила Жаклин, щелкая зажигалкой.       — Почти все, кто свободен, — ответил Маркус из ортопедии, — Остальные, скорее всего, бегают за вашим медбратом.       «Бедный Крис», — подумала Жаклин. Парень был фантастическим медбратом в операционной, но, честно говоря, хоть он и справлялся с трудностями работы, давление со стороны сверстников донимало его как ничто другое. Она мрачно задумалась, сдастся ли он.       — Блять, —потерла она виски, — Итак, вы все хотите знать, каков прогноз.       Некоторые в самом деле наклонились вперед.       — Эми Даллон повезло. Она должна пережить все это без критических осложнений.       Комната разразилась аплодисментами. Они утихли довольно быстро, ведь это была больница, в конце концов, но ощущение облегчения и радости было ощутимым. Похлопывания по спине, улыбки, все в таком духе. Часть Жаклин была рада лопнуть их счастливый пузырь. Она прочистила горло.       — Итак, теперь нам остается надеяться, что в следующий раз ей снова повезет, — болтовня резко притихла. Жаклин продолжила, — Был у меня хороший друг, что однажды пытался убить себя. Не вышло. Дозу неверно подобрал. Во второй раз подобрал верно. У Эми не вышло, слава богу, но это имеет последствия. Ставлю на высокую вероятность второй попытки.       Народ заворчал. Она услышала обрывки опасений и согласия.       — Послушай, Жаклин, я понимаю, что у тебя есть история с подобными случаями, но я думаю, что скажу от имени всех здесь находящихся, что Панацея получит поддержку всего персонала больницы. Не говоря уже о ее семье. Я думаю, она сможет… пережить все это, — выступил Ник Фэрроуз из радиологии. Народ в комнате закивал.       Жак затянулась сигаретой.       — Конечно, конечно. Вы не против, если я свяжу это с мыслями, которые беспокоят меня с тех пор, как меня вызвали? Вы не возражаете, спасибо — говорила она четко, обозначая предложения короткими, напряженными жестами, — давайте поговорим о статистике самоубийств среди врачей. Мы все представители высококвалифицированной профессии с высокими ставками. Каждый день жизнь и благополучие людей попадают в наши руки. Мы терпим неудачу? Кто-то за это платит. Давление оказывается практически отовсюду. От пациентов, их семей, от нас самих и даже от ебучих страховых компаний. Панацея, пожалуй, была в даже худшем положении. Исцеление - в самом ее имени. К тому же, «Новая волна», сами понимаете. Бьюсь об заклад, вы, все в этой комнате, хотя бы однажды думали: она выглядит усталой. Я мало работаю с ней, но крайний раз видя ее в сознании, я подумала именно об этом. Она выглядела усталой. И она не проводит здесь часы, которые проводим мы. Но все же у нее был тот усталый вид, который я вижу у опытных врачей, и это вызывало тревогу, потому что это значило, что что-то не так. Истощение, выгорание.       — Ты же не утверждаешь, что мы все это предвидели, но ничего не сделали? — прорычал Ник. Задела за больное? После ее речи атмосфера стала куда более напряженной.       — Я ничего не утверждаю. Я говорю, что от трех до пяти процентов врачей убивают себя, и это без учета ложных сообщений и неудачных попыток. Вы не можете бросить девочку-подростка в нашу профессию и ожидать, что она будет в порядке. В некотором смысле, да, мы должны были предвидеть это, мы должны были сделать больше, сделать хоть что-то, что угодно. Но мы ведь даже не можем решить проблему в своих собственных рядах, — широко указала она на собравшихся врачей, — Итак. Кто здесь хотя бы думал о самоубийстве?       Как и ожидалось, среди рядов нарастало возмущение. Многоголосые претензии посыпались в ее сторону, когда Ник решил действительно встать на ноги.       — Это уж слишком, Жак! Ты можешь обвинять всех подряд, но…       Жаклин прервала его, поднявшись и буквально нависая над своим коллегой, благодаря своему внушительному росту.       — И Ченг из гериатрии совершенно случайно получил передозировку в декабре, — зазвучал в ее голосе сарказм, — Потому что, действительно, врачи все время случайно путают дозировку. У них ведь нет всей необходимой подготовки и сознательности, чтобы делать совершенно. Блять. Обратное! — Жак осмотрелась, в ее глазах полыхнула бешеная искра. Единицы осмелились встретить ее взгляд.       Она посмотрела Нику прямо в глаза.       — Давай, Ник, ты не слеп и не туп. Может быть, ты действительно не задумывался об этом всерьез, и это нормально. Это замечательно! На одного человека, за которого мне придется бояться, меньше. Но ты не можешь отрицать, что у нас есть обучение, мотивы и средства. У нас аптека прямо напротив. Это было бы легко. Это и есть легко.       — Я… — радиолог тяжело сел и провел рукой по лицу, — это не та проблема, к которой можно относится с таким… неуважением. И это не та тема, которую нужно обсуждать здесь и сейчас.       Жак села.       — Это проблема вообще существует потому, что причины замалчиваются и игнорируются. Панацея находится в реанимации. Ник, ты можешь уйти, любой здесь может уйти, но я думаю, что сейчас самое подходящее время для обсуждения. Мы не можем этого избежать. Мы должны обсудить это сейчас хотя бы потому, что рано или поздно какой-нибудь журналист начнет задавать вопросы.       Она молча ждала. Ник покачал головой, но не поднялся. Никто не покинул комнату.       — Хорошо, теперь к моему вопросу, — глухая тишина в ответ. Вопрошаемые заерзали, — Ох, да ебаный в рот. Никто не будет докладывать о вас на проклятой планерке, можете поднять руки.       Тилсон, сидящий напротив нее молодой практикант, который до этого момента хранил молчание, повесил голову.       — Ладно, почему бы и нет? Все равно же головы полетят, когда гнойник вскроется, — он поднял руку, — Я думал о самоубийстве. Несколько раз. Думаю, у меня клиническая депрессия, — пожал плечами он, стараясь казаться беспечным.       — Так много стресса и все кажется бессмысленным. Я смотрю, как умирают люди, и все, что я могу сделать, это попытаться облегчить их боль, — фыркнула Мэри-Энн, но подняла голову, держа руку на уровне плеч. Работала она, в основном, с пожилыми людьми.       Руки поднимались одна за другой, пока их не подняла уже четверть комнаты. Высказывались не все, но те, кто говорил, говорили о своих ошибках, о случаях, что довели их до крайности, о разводах и переутомлении. О том, что они ощущали себя бесчувственными винтиками в машине американской системы здравоохранения. Кого они волновали? Кому было до них дело? В какой-то момент казалось, что все утихло, но все же по ночам их преследовали неудачи.       — Мда уж, — вздохнула Жаклин, — Я не буду спрашивать, знали ли вы кого-нибудь, кто пытался покончить с собой. Просто… это серьезная проблема. Мы должны были предвидеть это. Мне жаль, если я затронула болезненные воспоминания. Я потеряла кое-кого по этой причине, и сегодня мы все могли потерять кое-кого, не заслуживающего гибели. Кто-то похлопал ее по плечу, и она подняла взгляд на старавшегося ее поддержать Роберта.       — Ну, если что хорошее у тебя и выйдет, так, по крайней мере, эти проблемы станут куда более открытыми, — фыркнул Тилсон, затем, преодолевая направленные на него недоверчивые взгляды, собрался с силами, — Да ладно, вы все знаете, что это правда. Это чертова Панацея, храни Господь ее душу, часть чертовой Новой волны. Публичные герои по определению. Никаких шансов, что СМИ не набросятся на эту ситуацию.       — И не напоминай, —застонали вокруг, — Это не поможет.       — Конечно, блять, нет. Но по крайней мере мы можем кое-что сделать. Вы ведь не пустите этих кровососов в помещение, а? — горько усмехнулась Жаклин.       — Уж в этом то можешь на нас рассчитывать, — сказал Ник, подняв руки, — И я не хочу рушить настрой, но кое-кому из нас пора возвращаться к делу.       Народ начал собираться на выход. Стулья заскребли по полу, и, как обычно, возле кофеварки вспыхнула небольшая потасовка.       — Я просто устала, Ник, я не пыталась никого обидеть, — объяснила она коллеге, — Я только что помешала ровеснице моей племянницы истечь кровью на моем столе, и это просто…       — Понимаю, — устало ответил Ник, уходя из комнаты — Не одобряю, но понимаю. Возьми перерыв и просто забудем об этом.       «В том и беда, что забываем», — хотела крикнуть Жаклин. Он допускал ту же ошибку, что и она раньше. Притворство, что все в порядке, не решит проблему. Но она так устала. Она снова поднесла сигарету к губам.       Врачи либо привязывались к своим пациентам и страдали за это, либо оставались равнодушными, и все равно страдали. И пресловутая золотая середина всегда ускользала от них. Какой смысл быть врачом, если ты не привязываешься к людям? Помощь другим людям была призванием, которому она следовала, как и многие вроде неё. Она была почти уверена, что Ник Фэрроуз этого не поймет, но, опять же, она всегда считала, что он пошел в медицину из-за денег.       — Пошло оно все к черту.       Слишком много плохих воспоминаний. Она ненавидела это. Панацея просто должна была…. Нет. Гнев — не выход, она это знала. Может, ей стоит дать «Новой волне» пару советов о том, как разбираться с самоубийствами.       — Ну уж нет. Плохая идея, — сказала она себе, — Де Ниро. Кого ждет новая волна? Нужен кто-то понимающий.       — Далия вызвалась. У нее есть опыт, поэтому она подумала, что лучше ей поговорить с Брандиш о возможности потерять ребенка из-за самоубийства, — несколько смущенно пожал плечами Роберт Норис.       Мозгу Жак потребовалась пара секунд, чтобы связать Далию с бывшей женой Роберта.       — Вот дерьмо, мне так жаль, Роберт, — подумать только, он ведь стоял прямо позади нее.       — Мой сын сбросился с пятого этажа, — устало сказал седеющий мужчина, — это было так давно. До сих пор не могу поверить. Развод помогает, в некотором роде. Выкинь из головы. Сейчас мы должны беспокоиться о семье Эми Даллон. Суицид рушит семьи, — он говорил на собственном опыте.