Кто я на самом деле

Дождь прибил пыль, пахло разнотравьем, липой и грабом. Изумрудные огоньки кинотеатра рябили на мокром асфальте. Здание — бывший флигель детсада — содрогнулось от волны музыки, взорвалось грохотом. Вячеслав не задумываясь упал на землю. Нет, не выстрелы. Аплодисменты. Он встал, отряхнул ладони и вошёл в душное, крохотное фойе. Это было как калька со старых московских кинотеатров: плюшевые занавеси с въевшимся духом попкорна, сахара и масла, полутьма, девушка в форменном жилете не по размеру, подпирающая стену с фанерным окошком. Вячеслав хотел купить билет, но портьера дёрнулась, и из зала повалила толпа — переговариваясь, смеясь, как нормальные люди. Он вгляделся в мельтешение лёгких платьев, голых ног, рубашек и штатских брюк — они ещё не были на войне. Никто из них. Подождав, пока толпа схлынет, Вячеслав подошёл к девушке в синем жилете, протянул три чека. — Два, — сказала она, не отрывая глаз от проклеенного скотчем блокнота. — Два? — переспросил Вячеслав, провожая глазами белокурую, худую красавицу в светлом платье. — Два чека, — раздражённо повторила девушка и наконец подняла глаза. — Билет стоит два чека. Слава пожал плечами, сунул лишний чек в карман, забрал билет и на секунду сцепился с ней взглядом. На лице у девушки было написано раздражение, усталость, какая-то ершистость. «Сбежала сюда из дома», — мельком подумал Вячеслав и нырнул в зал. Показывали что-то смутное. Натыкаясь на чужие кресла, он вышел уже в середине фильма — после того, как неизвестный коллекционер на экране поджёг дом ради того, чтобы украсть какую-то куклу. Поджигать дома из прихоти. Этот человек не был здесь. Всё та же уставшая, взъерошенная билетёрша, заметив, что он движется к выходу, приподняла плюшевую шторку. Вячеслав пошёл на тусклый свет и снова оказался в фойе. — Спасибо, — кивнул он и всё-таки протянул девушке третий чек. — Выручили. Девушка дёрнула плечом, отрицательно повела подбородком. — Как хотите, — усмехнулся Вячеслав и повернулся к двери. — Я, может быть, и взяла бы, — бросила ему в спину билетёрша. — Если бы не знала, что вы выменяли чеки на одеяла из госпиталя. Вячеслав остановился. Ёршистая. Колючий голубой взгляд. Вместо синей жилетки — белый халат, но тоже — большой, с чужого плеча. Молодая медсестра. Ну конечно… Та, что подняла на уши весь госпиталь, требуя, чтобы наркоз поставляли не только в офицерскую палату… — Сестричка, нам тоже есть охота, — негромко сказал он, не оборачиваясь. — А спирта, чтоб продавать майорам, у нас нет. Он слышал, как она набрала воздуха, ждал, что сейчас выдаст в спину что-то едкое, стыдящее… Побыстрей пошёл к выходу. Она подбежала, с не девичьей силой схватила за плечо, развернула. Сузив глаза, подняв бровь, ткнула в погоны, процедила: — Сержа-ант. Третью стрелку тоже на одеяла выменял? Или на тапочки? Её бровь была изогнута с такой издёвкой, что вскипел весь сегодняшний день, сутки без сна, пеший путь с Б., сожжённая школа, от которой осталась одна стена, угли, море углей… Хохочущие медсёстры, принимавшие раненых. Ему сегодня пуль не досталось; но жрать после того, как шесть часов волок по жаре Немирова, хотелось зверски, а к ним в казарму ещё с утра наведались дембеля, забрали всё, что смогли найти, ремень забрали, суки… Он схватил девушку за запястья, тряхнул холодные, жёсткие руки: — Ты, сестричка, хоть раз в бою-то была? Хоть раз раненого на себе тащила? Бензином раны обрабатывала? Я гляжу, ты вообще из госпиталя ушла, видимо, как те дуры ржущие, которых хирург сегодня разогнал... Она сбросила его пальцы, брезгливо отступила: — Ты, я гляжу, в увольнительную по кино расхаживаешь… — сощурилась билетёрша. — У меня выходной сегодня в госпитале... Я здесь подрабатываю. А те девочки… Они не выдерживают просто… Ты хоть раз видел, как в госпиталь вертушками раненые идут? Разрывная в живот. Руку оторвало. Ног нет. Обеих. Мозги прострелило, а он за ними бежит… бегает ещё пятнадцать минут, пока тело не умрёт... — Тебе зачем подработка? — сипло спросил Вячеслав. За портьерой грохнула музыка. Оба вздрогнули. — Отцу отправляю, — бросила девушка, сунув кулаки в карманы. — Иди. Скоро сеанс кончится, толпа повалит. — Ты можешь узнать, как там Немиров? Пётр? Сегодня привезли. — А сам что? — Не пускают к нему. Она криво усмехнулась. Кивнула на дверь с фанерками вместо стёкол. — Иди, иди. Немиров-то кто, друг? — Одноклассник. — Надо же. Я подумала — брат. Похожи. — Всё мы тут… похожи. — Я узнаю. Иди. За стеной захохотали, отбивая ладони. Вплетаясь в хлопки и гомон, с неба книзу пошёл нарастающий, грубый гул. Глаза у медсестры расширились, потемнели. — Всё нормально. Это наши. Новые самолёты пришли. Я зайду завтра. Насчёт Петьки.

***

У Галки всегда была отличная память, а особенно — на лица и на голоса. Голос вчерашнего сержанта она узнала сразу, как вошла в сестринскую. И запах — тоже: пота, одеколона, полевой формы. — Можно тут у вас посидеть, девчонки? Об этом просили почти все солдаты, побывавшие в госпитале. После выписки шли в казарму, снова в бой — а потом, кто возвращался, приносили сливы, цветущие липовые ветки, спрашивали: можно тут у вас посидеть, девчонки? У вас тут тихо… Светло… В госпитале никогда не было тихо — стонали, бредили, люто ругались, — но солдатам, после грохота операций, казалось: тихо. Вот и приходили… Раз за разом. За тишиной — а ещё за прошлым, за домом: в докторах постарше видели матерей, в медсёстрах — девушек, жён, сестёр. — Выживет твой Немиров, — бросила вчерашняя знакомая, притворяя дверь. Звуки коридора приглушило, но не отсекло; было слышно, как кто-то зовёт монотонно, въедливо: — Мама. Мама. Ма-ма. Вячеслав кивнул. В резком белом свете девушка казалась старше, чем в фойе кинотеатра. В уголках глаз уже морщины, несколько седых волос, хотя по лицу, фигуре — совсем молодая, кажется, что едва за двадцать. Глаза яростные, прожигающие, как рентген. — Сколько ему тут лежать? — Недели три. Послезавтра моё дежурство по операционному блоку, приходи, пущу. — Операционному? — Я хирург. — Вот те на… Она встала перед ним, уперев руки в боки. Снова подняла бровь — на этот раз просто с усмешкой, без издёвки. — Ещё что-то? — Чаю не предложишь? — Не предложу. — Как зовут-то тебя хоть? Ответить она не успела — из коридора крикнули: — Галин Николавна! Тяжёлого привезли! Третья операционная! — Значит, Галина Николаевна, — кивнул старший сержант Вячеслав вслед выбежавшей хирургу. — Ну, до послезавтра...

***

— Галина Николаевна, вызывает. С такой миной Тихонов являлся только в одном случае: когда вызывал генерал; Иван всегда узнавал об этом раньше, чем приносили официальную почту. Рогозина быстро оглядела программиста — привычно растрёпан, рукава халата закатаны до локтей, — кивнула: — Спасибо, что предупредил. Когда? — Сегодня в двенадцать ноль-ноль. Полковник посмотрела на часы. Девять. День только начался. И — судя по тому, что генерал никогда не вызывает просто так, — обещает быть долгим. — Поеду сейчас. Накопились дела в министерстве. — Она быстро улыбнулась Ивану, ободряюще похлопала по плечу. — Ты за главного. — А как же Николай Петрович? — натянуто усмехнулся программист. — Держать оборону, — хмыкнула Рогозина, и по её тону было не вполне понятно, шутит она или говорит всерьёз. — Есть держать оборону, — не попадая в её тон, ответил Иван, уже чувствуя внутри знакомую, ледяную пустоту. Чутьё никогда не обманывало; но что он мог сделать? Вцепиться в неё с криком — не едьте? — Галина Николаевна, — произнёс Тихонов максимально спокойно. — Возьмите с собой жучок, пожалуйста. Ничего такого. Нет. Просто — считайте, мера безопасности. Она посмотрела на него оценивающе. Склонила голову к плечу: — Найдут. — Мой не найдут. — Ну давай... — Уже.