Кто я на самом деле

— Потанцуем? Ветер тащил по щербатому асфальту газеты из бывшего Союза. Листья и клочья бумаги липли к подошвам, цеплялись за каблуки. В кафе у вокзала играла музыка — что-то задорное и смутно знакомое ещё по Москве. — Само собой. Не так много у них было свободных вечеров, чтобы пренебрегать танцами. От Славы пахло табаком, потом, одеколоном. Крепкие, сухие ладони — одна на талии, другая на плече. От неё самой пахло сладковато-едко: единственное платье, которое взяла с собой, неделю вымачивала в тазике с бензином, чтобы вернулся первоначальный, зелёный цвет. — Мне кажется, это единственный вариант, у которого есть продолжение, — покачиваясь скорее в такт мыслям, чем музыке, произнёс Слава. — Где продолжение? Там?.. — Галя махнула в сторону, противоположную от гор, туда, где недавно вышла полная, розовая луна. Серебрила всё вокруг, закрывала земляные раны и язвы. — Там, — кивнул Вячеслав. — Единственный вариант. Он молчал долго: прогудело несколько поездов на Москву. Только когда в паузу между составами затрещал где-то кузнечик, Слава заговорил снова. — Можно крепко жить в двух случаях: когда оба не были тут, или когда оба были. А иначе… Скольким нашим парням девчонки писали: не хочу с тобой дружить, не буду с тобой, у тебя руки по локоть в крови, замуж выхожу, забудь… А девочки… Немиров мне как-то сказал: если вернусь и узнаю про кого, что была тут, — всё, её для меня как нет. Проститутка. Б… Рогозина против воли криво улыбнулась. — Ты ведь и про меня так думаешь. — Раньше — думал. А потом — дошло. Будь ты одна из них, ты бы осталась на границе. Ты бы не поехала сюда. Ты бы там, на пересылке, ночью бы зашла к кому надо… кто позвал… И осталась бы там, подальше от линии. — Ты думаешь, здесь нет тех, кто зовёт?.. — подняла бровь она. — И здесь есть, — согласился Слава. — Только, ходи ты к ним, — пила бы чай с колбасой, с шоколадом. А ты… — Откуда знаешь? Я, может, пью. — Это потому что я тебе приношу. Она тихо засмеялась. Слава взял её руки в свои, поднёс ко лбу. — Хорошо, что встретились тут. Всё у нас будет хорошо. Всё у нас будет ого-го, Галка!

***

Рогозина никогда не пренебрегала просьбами Тихонова, доверяя ему куда больше, чем себе — если речь шла о безопасности или слежке. Но в этот раз, как только разговор коснулся темы, которая могла вывести на минное поле, — она сама отключила жучок. ...До ФЭС полковник не доехала — попросила водителя остановиться за два квартала, а сама потом долго кружила по осенним сырым дворам. Тяжёлые, влажные листья скользили под каблуками. Много берёзовых, совсем мелких, размером с пятак. Широкие кленовые с узкой ржавой каймой. Ещё — тополиные, тёмные, выгнутые, словно надутые ветром. А вспоминались — липовые листки. Прошло столько лет, а она до сих пор помнила, как пахнет липой. Там всё было ярче. Запах — гуще. Краски — живее. Небо — синее-синее, как здесь бывает только над рекой в самый ясный день. Близость смерти наложила на те месяцы красный фильтр; сквозь него осень казалась рубиновой, резкой, золотой до невозможности. Одуряющий зной, желтизна, это небо, синее, долететь — раз плюнуть, только глаза закрой; прошьёт навылет — и вот, уже там… Так Славка говорил. Рогозина ненавидела, когда он вёл такие разговоры. Молчала, уши затыкала. А теперь всё равно помнится каждое слово — вместе с горами, с бинтами, с шинами, с надписями зубной пастой на боках бэтээров, вместе с руками стрелка, который не успел вылезти из танка: руки высунул, а остальное сгорело. И — туда, в этот яркий ад, Тихонова? Никогда. В кабинете генерала она почти до последнего говорила спокойно, с холодным умом, приводила чёткие аргументы. Но сейчас перед глазами полыхало, будто вновь поставили красный фильтр. Сняли блоки. Ярость и страх навалились, окрылили, удесятерили силы. Ни-ког-да. — Галина Николаевна, — пренебрегая званием, почти мягко, почти по-человечески. — Вы мыслите конфликтами прошлого века. Сегодня так не воюют. Сегодняшняя война — война информации. И навыки вашего сотрудника… — Ничто не мешает ему пользоваться своими навыками в Москве. Для того, чтобы он выполнял задачу, совершенно не нужно ехать в… — Выполнение задачи подразумевает неразглашение. Как я могу оставить его в Москве? — Всё ещё мягко, всё ещё «Галина Николаевна» вместо «товарищ полковник». — Это мой подчинённый, товарищ генерал. Он будет заниматься тем, что я сочту нужным, — ударяя на «я», теряя голову. — Товарищ полковник. — А вот это уже приказ. — Освободить Тихонова от должности. Личное дело передать в министерство. Даю вам неделю. Генерал поднялся, показывая, что аудиенция окончена. Рогозина тоже встала — ноги не подгибались, и ярость ещё не стала холодной, не растворилась в страхе. Голова работала вовсю, и полковник уже почти выстроила следующий шаг. — Я могу быть чем-то полезен ФЭС? — словно компенсируя приказ, спросил он. — Да. У Службы есть некоторые нужды, — на автомате ответила Рогозина, двигаясь к дверям. — Передайте через секретаря. Слова утонули в накрывшем шуме. Она добралась до лифта, не помня, как, выбралась на улицу, почти упала на заднее сиденье служебного Ниссана. В ушах звенело всё громче, небоскрёбы на горизонте полыхнули тёмной громадой гор, а на зубах скрипнул мягкий, как пудра, песок. Бросило в жар. Оглушило. Вдавило в спинку сиденья. Ей пришлось силой вырвать, выдернуть себя из разбуженных воспоминаний. Один бой проигран; тогда, почти тридцать лет назад, она думала, что он будет единственным. Нет. Теперь предстоял второй. Следовало смять старую боль, закрыться от накатывающего страха и сделать всё, чтобы победить. Тогда она была совсем девчонкой, бесконечно верящей в справедливость, в неуязвимость, в любовь, наверное. Мне смешно вспоминать об этом, смешно и больно, горько, громадная, всеобъемлющая тоска, нет ничего, чернота и песок, как тогда, совсем как тогда… — Галина Николаевна, вам нехорошо? Собраться. Выгнать из себя страх. Не время для памяти. Больно. Больно… Славка… двадцать лет… почему до сих пор так больно? — Всё в порядке. ФЭС. Едем в ФЭС. За окном мельтешила Москва, но в глазах двоилось, вместо стеклянных стен виделись осколки, вместо дороги — изрытая колея с увязающей в глине камуфлированной техникой. — Остановите у развязки у Войковской. Дворы. Листья. Сырой запах осени, похожий на дух влажной земли — кладбищенский. Мёртвый. Сколько бы она ни петляла скользкими тропинками, сколько бы ни оттягивала возвращение — вернуться было нужно. Нужно было объяснить ему всё. Нужно было убедить, что на этот раз ему нельзя, нельзя подчиняться приказу. Уберечь его. Вырвать из лап этой машины. Сохранить, отмолить, защитить… Не уберегла Славу — так уберечь хотя бы тебя, Тихонов, хотя бы тебя… ...Иван, встревоженный, ждал её на крыльце, вцепившись в косяк, прислонившись к холодной металлической двери. — Галина Николаевна, — выдохнул он и бросился навстречу, сбивая с ветвей капли. — Вы отключили жучок... Не мог дозвониться… Так долго… Вас так долго не было. Я уже что только не... — Вань, — качая голой, хрипло произнесла полковник. — Ваня… Молчи… Молчи пока…