Кто я на самом деле

Валил снег. Он шуршал по жаркому песку, заметал пыльные тропы и следы гусениц, накрывал развалины, заполнял мягким, анестезирующим порошком воронки взрывов. Старый автобус, подскакивая, катил к границе. Этот снег пошёл им на пользу, на прощание. Ей — прощание с Чечнёй. Ему — прощание с ней. Впрочем, Галя Рогозина только думала, что это конец. Не сразу веришь, что такие раны не берутся коркой, что такие дни не забываются, что такие вещи не хоронит время. Снег укрывал долину и горы, казармы, бывшую линию огня и кладбище, полное общих могил, деревянных крестов. Она щурилась, изо всех сил вглядывалась в туман, но уже не могла различить могилу мужа. Автобус медленно выбирался из котловины, снег оставался вдали, внутри, как разрезанная стена, снежинки кружились над долиной, как перья. Рогозина закрыла глаза, крепче затянула ремень безопасности — сапёры обезвреживали оставшиеся мины, трясло. — Не плачь, Галка, — как наяву шептал Слава. — Всё у тебя будет. Всё будет ого-го… Не плачь, Галочка... Да слёзы и не шли — в глаза словно насыпали песку. Спать не хотелось. Трясло. Что-то сжималось и разжималось внутри. Она оглянулась в последний раз, с трудом закрыла глаза, сжала руки на сумке. Всё, что увозила с собой: фотография, единственный оставшийся целым халат, горсть красивых камней. Чушь, ерунда, но это Славка принёс перед последним рейсом. Сказал: вместо цветов. В Москве накуплю тебе цветов, скуплю все цветы для тебя. А тут нет. Представь, что это — маргаритки. Лилии. Ей нравились лилии. Такие лунно-белые, агрессивно-тигровые, нежно-розовые. Слава тоже их любил. Он вообще любил светлое, высокое: стихи. Цветы. Песни. Кто-то достал две лилии на его похороны, и она разлюбила лилии с тех пор. Сам собой вспомнился запах: сладкий, холодный. С похожим запахом жгут осенью листья. Сладкий запах смерти… Но там, где есть листья, он смешивается с духом московских улиц, прохладного асфальта, с густым ароматом цветущих в июле клумб, фонтанов, ночных бистро… Она судорожно вздохнула. Не из-за Славы — из-за внезапного, резкого осознания: домой. Она едет домой. В Москву. К отцу. Да, одна. Да, потеряв лучшие годы, лучшего человека. Но она возвращается из ада... Кто-то впереди салона сказал, что проехали границу. Сами собой наконец покатились слёзы. Слёзы облегчения. Чувствуя себя предательницей, Рогозина откинулась на обшарпанную, твёрдую, липкую спинку сидения и закрыла глаза. Если только можно отмотать и всё исправить...

***

Иван шагал по старому мутно-зелёному двору. Маленьких домиков осталось так немного. Сама собой то и дело вспоминалась Цветаева: слава прабабушек томных, домики старой Москвы, из переулочков скромных всё исчезаете вы. Домики с знаком породы, с видом её сторожей, вас заменили уроды, — грузные, в шесть этажей. Что бы поэтесса сказала сейчас, увидев человейники в двадцать четыре и выше?.. Иван усмехнулся, постучал пальцем по пыльному деревянному забору. День шёл к закату. Он так давно не был так далеко от дома. От дома или от Службы. Какая разница… Разницы почти не было, с самого первого дня. Разница появилась, когда отвернулась Галина Николаевна. Он попытался задавить разрастающийся в груди тоскливый гнев, но дворы детства справились с этим куда лучше. Они баюкали, они закрывали сентябрьской листвой память, прошлое, будущее. Здесь он бегал с портфелем, здесь терзал его беспощадно, катался на нём с крыши овощехранилища, закидывал на гаражи, проигрывал, поджигал на спор… Это была пора повального рыцарства, мушкетёрства, петушиного горядчества и одиночества, круглого, безжалостного одиночества. У него никогда не было дамы. Никакие девчонки не годились: хитрые или хихикающие, с разбитыми коленками и потными ладонями, веснушчатые, худые дылды или мелкие пышки… Всё это было не то. Кто из них походил на Хель, Снежную королеву, Анну Одинцову, Изольду? В ком сочетались самообладание и острый ум, самоирония и мудрость, взгляд, похожий на бритву, возвышенность над миром, холодность, разжигающая сердца? Ни в ком! Позже Тихонов часто думал, что пропал ещё до того, как встретил Рогозину. Он влюбился в неё ещё в детстве, в те давние тёмные дни, когда ещё не подозревал о её существовании. Впрочем, в его сознании она существовала всегда. А однажды воплотилась — в той комнатке в СИЗО, с чёрной папкой с материалами его дела, с шахматной доской… Королева. Снежная, ледяная, шахматная. Белая. Его. Его, чёрт возьми, его! Он выхватил из кармана телефон, набрал, не глядя, не думая, что будет дальше. В самом крайнем случае… Тот выход на крышу всё ещё свободен. Пробраться туда будет легко. — Алло, — крикнул он и облизал пересохшие губы. — Алло! Галина Николаевна! Если вы сейчас положите трубку, я… — Ваня, это я, — хрипло ответила Антонова. Ему и в голову не пришло, что он ошибся номером; Галину Николаевну он набрал бы не глядя и среди ночи. Значит, Валя с ней… Значит, полковник не сорвётся, как могла бы, будь она одна, не наговорит этих ледяных, бессмысленных, колючих и пустых фраз… — Ваня! Спокойно. Пожалуйста! — напряжённо, но твёрдо попросила Антонова. — Выслушай меня. Два слова! — Я слушаю, — выплюнул он; всё внутри клокотало; он жаждал услышать Рогозину, он хотел сказать ей всё, он боялся растерять запал и снова рухнуть в бездну опустошения и неведения. — Приезжай к ней. Сейчас. — Еду, — чувствуя, как внутри разгорается пожар, медленно проговорил он. Убрал телефон в карман. Подтянул лямки. Поддал кроссовком пустую пивную банку. Задрал голову, глядя на заходящее, пронзительно-золотистое солнце в промежутках крон. Повторил, щурясь: — Я еду. И пошёл к метро.

***

— Я всегда был на вашей стороне. Я всегда был за вас. Ради вас. Антонова мерила шагами соседнюю комнату: было слышно, как мерно скрипит паркет, чуть громче на поворотах, чуть глуше — по прямой. — Всё ради вас. Мне кажется, я выдумал ваш образ давно, очень давно. Это моя вина — в том, что я подгонял вас под то, что выдумал. Вы оказались не такой. Я… мне очень больно от этого, но это моя, только моя проблема. Рогозина смотрела исподлобья, стояла, скрестив на груди руки, упёршись спиной в массивный шкаф. — Но я… что бы я ни думал, о чём бы я ни мечтал… Я никогда не позволял себе ничего сверх. Ничего такого, что могло бы вызвать ваше осуждение. Я… я знаю, что я идиот. Я должен был действовать или заткнуться, закрыть эту тему навсегда. Мне не хватало решительности, раз за разом. Эта разработка вашего покойного мужа… Это стало триггером, вы же понимаете? Так что, в каком-то смысле, я должен быть ему благодарен. Хоть и ненавижу его за то, что он навсегда стоит между нами. — Почему? — резко, сипло спросила она. Иван вздрогнул. Удивлённо, растерянно, жалко улыбнулся: — Разве вы не понимаете?.. Был бы он жив — между нами была бы возможна борьба. Это было бы честно. Но мёртвый герой… Это навсегда. Это препятствие, которое не взять. Рогозина сглотнула. Оттолкнувшись от шкафа, сделала шаг вперёд. — Не такой уж герой. — Почему? — почти с той же интонацией, что и полковник минутой раньше, спросил Иван. — Настоящие герои чисты. А я… теперь я уже не знаю и никогда не узнаю, каким он был на самом деле. — Но вы знаете это о себе. В глубине души. Вы знаете, что ошибаетесь, отвергая меня. То есть… тьфу! Я не это хотел сказать! Я имел в виду… Чё-о-орт... Она наконец усмехнулась. Она усмехнулась впервые с той ночи. Иван, не выдержав, шагнул к ней и протянул руку, отчаянно глядя в глаза, не давая ей разорвать контакт. — Галина Николаевна… Вы… я прошу вас… Она дотронулась до его ладони, судорожно провела пальцами. Руки у ней дрожали; у него самого ходили ходуном. — Жизнь не начнёшь сначала, — горько произнесла полковник. — Я, к сожалению, не обладаю этим волшебным свойством — забывать. — Но… — Я сама не знаю, что говорю, — покачала головой она. — Я знаю, что не права… Нет, нет, просто заткнись, Иван, просто не говори ничего, ладно? Чувствуя, как слабеют ноги, понимая, что упадёт прямо сейчас, здесь, если не найдёт опору, он сделал ещё один шаг и уткнулся ей в грудь. Заболела голова — как взрыв, мощно, до тошноты. Ушли последние силы. Если она оттолкнёт его сейчас — он уже не вста... Полковник запустила руку ему в волосы, привлекла к себе. — Всё будет хорошо. Ему не верилось, не верилось в её слова, в её близость после месяцев пустоты. Всё казалось: сейчас откроет глаза и снова окажется один. — Мой муж очень любил одну песню. Там были такие слова... — глухо произнесла она. — Мы влюблённые, и пока безупречные и слепые, перемолотые в снега, бесконечные рядовые. В нас преступно вселился страх и крадёт изнутри всё живое по кадру; мы целуемся на задних рядах горящего кинотеатра. Полковник замолчала на несколько секунд. Иван застыл, боясь пошевелиться, хотя тело переполняла, разрывала нервная дрожь. — Я думала, это песня о нас с ним. Нет. То есть… Может быть, когда-то так и было. Там ведь ещё такие были слова: мы целуемся в новостях, в середине огромного взрыва. Так всё и было в Чечне… Но сейчас это совсем другое, Иван. Я хочу сказать… Моё прошлое не изменишь. И у меня уже нет будущего. А у тебя — есть. Не упусти его так же глупо, как я. Она взлохматила ему волосы, как не раз делала в ФЭС. Он всегда таял от этого жеста, но в этот раз почувствовал только накал, только нарастающий электрический заряд. — Я не упущу, — глухо произнёс он, вдыхая её запах — офиса, кофе, цитрусового геля, древесного парфюма. — И я тоже знаю эту песню. Вы помните последний куплет? Её рука замерла. Не дожидаясь ответа, он торопливо заговорил, сбиваясь, цитируя: — Мы влюблённые до сих пор, абсолютно, до миллиграмма. Передёргивая затвор... Это было так нелепо, в этой дурацкой позе, когда уже затекла спина, так глупо — проговаривать слова какой-то песни, хотя мелодия, сбивая, громко звучала в голове вместе с выстрелами, с криками, с её шёпотом... — ...выворачивая карманы, не бросая привычных фраз, не желая друг другу ни денег, ни власти, мы целуемся… как в первый раз... обезумевшие от счастья... Полковник молчала долго. Так долго, что Тихонов уже почти поверил, что всё это — нереальность. — Вот так вот. Хочешь утопиться, а всюду мелко, — вдруг проворчала она. Оторвалась, отстранилась, но мягко, почти ласково. — Ванька. Ну что ты за дурак. Никогда, никогда у нас не получится с тобой ничего. Не про нас эта песня. Никакая песня не про нас. — Ага. Как угодно. Как угодно. Пускай. Пусть! Слушайте, мне уже почти всё равно, я уже почти смирился после всего. Относитесь ко мне, как хотите. Только, прошу, прошу, прошу, не отталкивайте! Я вас предупреждаю: я просто сброшусь с крыши. Или вскрою вены. Я найду, что сделать, вы меня не остановите. — Это шантаж? — хмыкнула она. — Именно, — отчаянно ответил Иван. — Что ж. Если ты пообещаешь мне попытаться устроить свою жизнь, по-настоящему устроить… — Вы же понимаете, что это безнадёжно. Я однолюб. — А ты себя перебори. А то… — Это шантаж? — Именно, — почти насмешливо произнесла Рогозина. Крикнула в сторону дверей: — Валя! Хватит метаться! Твоя челночная дипломатия увенчалась успехом. Скрип паркета умолк. Антонова невнятно выругалась за дверью. Хлопнула дверь, раздался плеск воды, почти мгновенное шипение чайника. — Как подростки, Тихонов. Песни какие-то… Мне почти пятьдесят, ты в курсе? — Мне за тридцать. И что? Я в вас влюбился тысячу лет назад. Может быть, ещё в другой жизни. — Как интересно… И кем же ты был? — Откуда мне знать. Я и сейчас не знаю, кто я на самом деле. Полковник помолчала. Поймала его ладонь, сжала. Иван, глядя в окно за её спиной — ещё не отгорела ранняя осень, но то, что падало с неба, так походило на снег, — проговорил: — И всё-таки я счастлив, что вижу вас. Что я с вами. — Я тоже…