Кто я на самом деле

— Любовь к нему… — Рогозина скупо, стеснённо улыбнулась. — Это было самое моё большое сокровище, о котором никто не знает, никто, кроме тебя и отца. Славка — это ведь был мой идеал. Моя звезда. Вся моя жизнь. Когда его убили, я не хотела жить. Да ты сама знаешь… Но после этого нашего вояжа с Тихоновым… Словно почву выбили из-под ног. Вдруг всё, что было между нами, — побочка этой разработки, этого наркотика... этой… этой вещи? Суррогат! Рогозина сняла пиджак, аккуратно повесила на спинку стула. Пальцы подрагивали. — Я уже не девочка, Валя, всё, большой великой любви не будет, у меня впереди пустота и одинокая старость, я понимаю это отчётливо, я свыклась с этой мыслью... Но меня всегда утешало, придавало уверенность то, что произошло, что было, вся наша короткая жизнь… Слова закончились, жизнь закончилась, Славка погиб, осталась пустота. Но осталась другая красота, красота прошлого. Я уходила в неё… ухожу, когда слишком тяжело. Если бы не это, я уже давно кончилась бы, исчерпала бы всё. Но есть его образ, и каждое наше закрытое дело, каждый посаженный преступник — это как дань ему, как подношение, как награда, как оправдание, как моя месть тем, кто его убил. И тут — вдруг! — оказывается, что всё это было не взаправду. Что это мог быть суррогат. Наша Чечня… наш госпиталь… наша Москва… Эти лужи у Октябрьской, в которых отражались огоньки… Калужская площадь, как мы целовались у фонтана… Двор у Славки под окнами, как мы прятались под вишнями от его матери, как хохотали, как ели мороженое на вафлях прямо руками, какие мы были липкие — пальцы, губы, щёки… Валька… У полковника блестели глаза, она словно сбросила два десятка лет; Антонова со страхом, с трепетом думала, что на неё смотрит даже не та Галя, с которой они учились в меде, а другая, совсем беззаботная, совсем юная, какой она никогда не знала, какую помнили только Вячеслав и Николай Иванович. И, наверное, её мать... А полковник вдруг усмехнулась, возвращаясь в свой возраст, так знакомо вздёрнула бровь, хлопнула в ладоши, звонко, злобно произнесла: — Мне не хватило этой жизни! Ни на что… Ни на что! И даже теперь, когда уже почти виден конец… Ну что ты возражаешь! Ты же знаешь, что нас перебьют с нашей работой не сегодня так завтра, то, что нас до сих пор не перебили — просто везение, просто космическое везение какое-то! Хотя нет, нет, это я забрала Славкино везение, поэтому я всё-таки доживу до старости, до этой одинокой офицерской старости… Валь… Но ты понимаешь… даже сейчас... теперь… Зачем это всё случилось? Я теперь никогда не смогу быть уверена, что у нас со Славой всё было по-настоящему... Она отчаянно дёрнула воротник, словно ей было душно; пуговица отлетела, зазвенела где-то под столом. — Почему так? Почему нужно забирать то немногое светлое, что вообще у меня было? Что за нелепость… Валя помолчала. Тихо спросила: — А Иван? — Что — Иван? — раздражённо отозвалась Рогозина. Антонова вскинула голову, настойчиво, отчётливо повторила, не объясняя: — А Иван? Полковник несколько секунд буравила её мрачным взглядом. Не выдержав, опустила глаза. Сжала кулаки, невнятно проговорила: — Не знаю. — Галя… По большому счёту, это ты втравила его во всю эту историю. Как бы тебе ни было сложно, ты не должна бросать его так. — Меня саму в это втравили! — яростно вскинулась полковник. — Валя! Меня не спрашивали! Меня не спросили, хочу ли я войны! Хочу ли я в этот ад! Меня не спросили, Валя, но отправили туда, и это навсегда изменило всё! То, что я здесь, — она обвела глазами кабинет, резко кивнула на стеклянные стены, — это не моё решение, это следствие того, что происходило в Чечне. Я просто не могу по-другому, Валя, после всего того я просто не могу иначе… — Ты оправдываешься, Галя? — Я… нет… чёрт! Валя, нет! Нет! Но я не знаю, что делать! Я переживу это, проглочу, спрячу. Но Ванька… Валя… Валечка, что мне с ним делать? Что мне делать? — Милая моя, — прошептала Валентина. Рука сама собой потянулась обнять, сжать её плечо, но Антонова осеклась, остановилась; казалось — тронь Галину Николаевну сейчас, и она взорвётся. И всё взорвётся вместе с ней. — Как долго, — вместо этого проговорила она. Полковник горько кивнула. — Долго. Долго. Бесконечно долго. У таких следов нет срока давности. Я каждый раз надеюсь, что оставила всё в прошлом. И каждый раз ошибаюсь.

***

— Вань? Тихонов, растрёпанный, в одежде, от которой несло поездом и потом, сидел среди кухни, съёжившись на табурете, обняв себя руками, жевал уголком рта потухшую сигарету. Антонова давно не признавала всех метафор вроде «сжалось сердце», но, глядя на Ивана, думала, что действительно сжимается сердце — таким жалким, таким одиноким он выглядел. — Ваня?.. Он не откликался. — О чём ты думаешь? — негромко спросила Валентина. Он по-прежнему молчал. Когда Антонова уже решила, что Иван не ответит, он хрипло произнёс: — О доме. — О… каком?.. — О бабушкином доме в садовом обществе, — чуть твёрже, чуть уверенней проговорил он. — Там везде цвели сливы. Они никогда не созревали, так и падали, мелкие, кислые, твёрдые, гнилые. Но как они красиво цвели… Бабушка каждый год ворчала, хотела их срубить, но всё не находила плотника. Там рубить-не перерубить, стволы-то узловатые, кривые, да ещё ветки путались в проводах. А я радовался. Я так любил эти сливы, Валь. За цветы. На плоды мне было плевать. Это как… не бонус даже, а так, посредственность, повторность, то, что вынуждено существовать, чтобы были цветы. И вот, Валя… — он провёл пятернёй по волосам, взглянул на неё, явно не видя, явно пребывая там, в своём прошлом, в своём доме. — Я думаю, что это всё так похоже на Галину Николаевну, на то, что я чувствую к ней… Цветы прекрасны, и я готов каждый год отстаивать сливы, отгонять любопытных, убивать дровосеков. Ждать… Каждую весну ждать, когда же они зацветут. Цветы прекрасны. Но потом они каждый раз превращаются в плоды, в эти кислые гнилые сливы, лепестки опадают, идут дожди... Бабушка ходит в своих галошах по грядкам и втаптывает белые лепестки в грязь. Всё становится грязным месивом… И мне кажется, всё прошло. Но приходит следующая весна, слива зацветает снова, и… И я говорю себе: нет, идиот, она не для тебя. Она не про тебя, придурок, тебе никогда, ни за что не стать ей ровней, не унижайся, не ползай в этой грязи, она ведь сама смешает тебя с грязью, дурак… Но приходит следующая весна, слива зацветает снова, и... Он закрыл глаза; дрогнула жилка на виске. — Валя… Валечка… Я каждый раз верю, что справился, преодолел, оставил в прошлом. И каждый раз ошибаюсь… Больно. Больно...

***

— Чего ты от меня хочешь, Валя? Мы говорили с ним. Я всё объяснила. Да, та ночь была, это уже не вычеркнуть. Но это всё. Всё. Мы по-прежнему коллеги, я начальник, он подчинённый. Всё хорошо. Он работает. Я работаю. Чего ты хочешь ещё? — Ты усложняешь жизнь и ему, и себе, Галя. Усложняешь, если не сказать, превращаешь в ад. — Да неужели? — А ты не видишь? — Что я должна видеть? — хлопнула по столу полковник. — Иван работает. Результаты есть. Я довольна. — Галя… — Я не собираюсь муссировать случившееся. Прошло уже два месяца. Чем быстрее мы перестанем говорить об этом, тем быстрее всё забудется. И я не понимаю, зачем ты то и дело возвращаешься к этому разговору! — Я и не знала, что ты можешь трусить, — удивлённо произнесла Валентина и, не реагируя на окрик начальницы, вышла из кабинета.

***

— Валь. Я хочу уйти из ФЭС. Антонова вздохнула, закурила. Потянулась за бутылкой. — Уверен? — Да. Я уже несколько дней… недель… В общем, да. Да. — Если я пообещаю, что ещё раз попытаюсь поговорить с Галиной Николаевной, ты… — Я не останусь, Валя. — Нет, нет. Я не прошу остаться. Просто... Отложи уход. На один день. Пожалуйста. Я прошу, Вань. Тихонов побарабанил пальцами по исчирканному, изрезанному столу. Подтянул к себе блюдце с крекером. Пожал плечами. — Хорошо. Возьму отгул на этот день. Приду вечером за вещами. Если она захочет… Впрочем, она не захочет, Валя. Я так и не понимаю, что сделал. Вернее, конечно, конечно я всё понимаю. Но… Я… это всё она… я не понимаю… Его холодность, его спокойствие лопались по швам, трескались, начинали дрожать руки. Валя уже выучила это состояние; за последние месяцы атмосфера в ФЭС накалилась настолько, что реакции приходилось считывать за секунду до их наступления. Служба напоминала пачку взрывчатки; не хватало искры. Если бы не внезапная ледяная маска Ивана в стенах ФЭС — всему давно бы пришёл конец. Антонова стряхнула пепел в стакан с остатками льда. Посмотрела на Тихонова. Тот, разрывая на мелкие клочки салфетку, спросил: — Ты правда думаешь, что ещё один разговор может что-то изменить? — Нет, — честно ответила Валентина. Он усмехнулся. Издевательски протянул: — Я даже не знаю, что ещё ты можешь ей сказать. — Что ты её любишь. По-прежнему. Может быть, ещё сильней. Иван не отреагировал. Продолжал рвать салфетку, катать по столу бумажные шарики. Потом медленно отряхнул ладони, плотно закрыл руками лицо. Глухо бросил: — Мне стыдно использовать тебя как парламентёра. — Расслабься. Он засмеялся. Сначала неуверенно, потом всё отчаянней, всё громче, до выступивших слёз. Негромко, не отнимая ладоней от лица, проговорила: — Да, Валечка. Я расслаблюсь. Скоро. Очень, очень скоро. Я пообещал тебе последний день в ФЭС. Но больше ничего не обещаю...