Expose my dirty thoughts

В помещении неожиданно гаснут все свечи, и Чонгук оглядывается по сторонам, пытаясь найти глазами открытую форточку в церкви. Но всё закрыто. На улице холодно, потому оставлять окна нараспашку было бы странно, особенно когда ряса на самом деле совершенно не греет. Послушник поджигает свечи на одном из канделябров, а затем проносит его по всему залу, зажигая все остальные. В помещении полумрак. После тихого тревожного выдоха, за которым на него осело хоть мало-мальское успокоение, проходит всего пару минут, и холодный ветер снова пробирает до костей, его порыв почти сносит с подставок потухшие свечи. — Господи, Иисус Христос, Сын Божий, огради меня Своей рукой от силы нечистой, — начинает говорить Чонгук ещё до того, как осознаёт, что делает. Это выходит инстинктивно, выработавшееся за год, как зачастую у людей оброненное «о Боже». Воздух, что выходит изо рта вместе со словами, становится морозным, клубы пара разлетаются в разные стороны. И низкий хриплый смех. Будто отовсюду сразу, и вычислить местоположение хулигана невозможно. Пробирающий до костей и в то же время чем-то заставляющий снова и снова прислушиваться, чтобы уловить малейшую деталь. — Думаешь, сможешь спастись от Меня такими жалкими молитвами? — Чонгук оборачивается на звук и видит, как из-за огромного орга́на в конце зала появляется человеческая фигура, одетая, как и он сам, в чёрное. Разнится лишь их одежда. Чем ближе подходит незнакомец, тем лучше видны черты его лица и строение тела. Это парень, с отросшими до подбородка, идущими волнами чернильными волосами. Затянутый в чёрную рубашку и узкие штаны, он... заставляет засмотреться. Чонгук сглатывает. Нет, нет, нет. — Если бы ты правда верил, я и впрямь не смог бы сюда войти, но когда охраняющий священную обитель настолько слаб духовно... — он сверкает тёмными глазами, подходя ближе, — разве могу я упустить шанс немного развлечься? Чонгук теряет дар речи. Перед ним, несомненно, один из демонов, но вместо того, чтобы продолжать читать молитву, он не может выдавить из себя и слова. — Видишь? Ты не можешь противостоять даже самому минимуму, что я на тебя оказываю, — черноволосый демон останавливается на минимально возможном расстоянии в полметра. Он даже не пытается пройти дальше, потому что знает, что не сможет. Для этого нужно разрешение человека. Тёмные кудрявые волосы путаются в железных кольцах и пирсинге по всей поверхности уха. Он так сильно похож на Чонгука. Только у молодого послушника дырки от проколов почти заросли, отрастающие вьющиеся волосы собраны в неопрятный пучок на затылке, а множество татуировок прячутся под священным одеянием. — Избавь меня от всех навет вражиих, от всякого кол... Совсем рядом, будто над ухом, мерзко хохочут. Чонгука сковывает липкий страх, но он держится ровно, не подавая виду. Его молитвы и правда слишком слабы, они совсем бездейственны. — Ма-аленький, — сладко тянет демон, смотря довольно. Он полностью осознаёт то, что делает. И когда проводит длинным языком по губам – тоже. — Я же тебе говорил, что это бессмысленно. Ты слишком слабый, чтобы мне противостоять. Духовно. Физически ты бы мог потягаться со мной и даже выиграть, будь я человеком, разумеется. Чонгук непроизвольно думает о своих мышцах. Сейчас не лучшая его форма, не как год назад, когда кожа, казалось, взорвётся от перекатывающихся мускулов под ней, но она всё ещё очень хороша. Демон низко смеётся. Послушник уверен: он слышит его. — Я знаю, что ты не особо понимаешь цель своего нахождения здесь, — черноволосый ходит вдоль невидимой стены вкруговую. Чонгук даже не пытается следить за чужими действиями, он лишь внимает словам. — Жертвуешь своей молодостью, развлечениями, красивой удобной одеждой, влечением ради чего? Твои татуировки прекрасны, но они спрятаны и никто не имеет возможности их оценить. Твоё тело определённо заслуживает больше внимания, оценки, восхищения от симпатичных парней, — демон скользит языком по зубам. — Тебе ведь нравятся парни, — даже не спрашивает – утверждает. А затем снова подходит максимально близко, говоря в лицо: — И я тебе тоже нравлюсь. Определённо. Чонгук сжимает в дрожащих руках железный подсвечник. От одного только взгляда на демона он чувствует тепло внизу живота. Его красота зачаровывает, лишает слов, привносит в голову грязные мысли и сбивает с толку. — Ты исчадие ада, а значит достаточно силён, чтобы посеять даже в самой светлой голове семя хаоса, — цедит сквозь зубы Чонгук в попытке перебить то вязкое липкое чувство в груди. Его голова сейчас – ураган самых разных мыслей, пустая и заполненная под верх одновременно. — Нет, мой хороший, я не могу прорастить семя, если его в тебе нет. Но их так много у тебя внутри – целое поле, мне даже стараться не нужно. Ты уже поддаёшься искушению, я знаю каждую твою мысль, — демон кружится заводной балериной вокруг послушника. — Да, у меня сладкие губы, — отвечает он на неозвученный вопрос. — Мой размер – твоё желание, — продолжает. — Да, я определённо могу. Впусти меня к себе. И Чонгук сдаётся. Он мог озвучить разрешение словами, но вместо этого крестится в ложной манере, в обратную сторону. Демон присвистывает, вскидывая одну бровь, и чёрт, как же сексуально это выглядит в его исполнении. — Вот это фокусы, — присвистывает он, теперь имея возможность подойти вплотную. Он почти задевает губами скулу послушника, а кончик языка всё же оставляет мокрый след. — Чон-гук, — произносит по слогам, смакуя имя. Он не мог сказать его вслух без разрешения, но теперь оно так тягуче ложится на язык, как патока. — Где ты хочешь меня? Послушник выдыхает, откидывая голову назад. — Между своих бёдер. — Ах, так тебе нравится, когда твоими бёдрами восхищаются, когда говорят, насколько они большие и красивые, идеальные. Тебе кто-то раньше выдвигал предложение удушить ими? — болтает демон из-за плеча Чонгука. — Значит я буду первым. — Как тебя зовут? — Зачем тебе это? — мурлычет. — Хочу знать, чьё имя мне стонать этой ночью. — Зови меня Тэхён, — демон ухмыляется, и его белоснежные зубы, они выглядят опасно, когда он позволяет им показаться. — Тэхён... — бездумно повторяет послушник, облизывая сухие губы, и с гулким стуком роняет потухший канделябр на пол. Свободная ряса скрывает пропорции, только поясом подчёркивая наличие стройной фигуры. Тэхёну же дана возможность всё тело ощупать. Он большой ладонью сжимает талию, которая в разы тоньше кажется, второй оглаживает подтянутый живот с отчётливо ощутимым рельефом. Чонгук задерживает дыхание, и под грубым прикосновением сокращаются мышцы пресса. Демон хмыкает, а через пару секунд с губ Чонгука срывается полустон, когда он делает толчок. Бёдра к бёдрам; послушник успевает задницей почувствовать возбуждение. Голову кружит от эмоций: это всё так до невыносимого неправильно, ненормально. Они стоят в церкви посреди зала, демон и послушник, один соблазняет, а второго даже соблазнять не нужно – у него никогда не было силы воли. И Чонгук, стоя на священной земле, позволяет себе настолько грязные мысли. Он подаётся назад ровно в тот момент, когда Тэхён делает ещё один толчок. Столкновение выходит мощным, и Чон содрогается от него, глубоко выдыхая. Рука, что придерживает его за талию, сдавливает сильнее, позволяя демону услышать частое сердцебиение не только разумом, но и полностью человечески, через ладонь. — Чонгук-а, — он клюёт его носом за ухом как-то по-детски, но неизменно вызывая табун мурашек; колени подводят, и если бы не крепкие руки, Чонгук бы не устоял. — Есть пожелания? — послушник прикрывает глаза, пытаясь заглушить назойливый писк в голове, и сглатывает вязко, мотает головой. — Тогда я предложу тебе свои. И, не дожидаясь ответа, разворачивает к себе лицом. В почти полной темноте блеск глаз демона кажется безумным, но уже отнюдь не опасным. Чонгук и сам безумец, странный, непохожий на нормальных людей: он обожает серьги в ушах, волосы до плеч, заколки и парней. Он парней любит страстной любовью, любит, когда эти парни остервенело втрахивают его в поверхности и заставляют кончать ярко. Чонгуку часто говорили, что он не вписывается в рамки, потому он пришёл сюда, в церковь, в надежде, что это его, как любимчика вселенной, спасёт. Но оказалось, что любовь вселенной проявилась совсем не в том, чтобы очистить грешную душу, а чтобы наконец дать для понимания пощёчину, что меняться под общество нет смысла. Чонгука кроет, когда он перестаёт ощущать себя, он становится невесомым и отрывается от земли. Тэхён несёт его словно пушинку, и это так необычно, так чудно́. До этого совсем немногие имели силу поднять на руки Чонгука, но Тэхён ведь дитя тьмы, страшный демон, пришедший украсть душу послушника, он всё умеет. — Открой глаза, сладкий, — Чонгук только тогда осознаёт, что сомкнул веки, и открывая их, он вместе с тем делает судорожный выдох. За плечами у демона фрески со святыми, сейчас кажущиеся мрачными из-за своей нарочито тёмной атмосферы вокруг них. — Ты что... — он задыхается, окрашивая алым щёки. — Угу, хочу трахнуть тебя напротив них, — демон мурлычет безбожно приторным голосом вкупе с бесстыдными ладонями по всему тренированному телу. Они пятнают, каждое прикосновение запоминается невидимым ожогом, у Чонгука всё тело горит, а внизу живота наливается свинцом. Тэхён зажимает в кулаке чёрную рясу, несколькими рывками поднимая её кверху. Подол полукругом взмывает вверх, зрелище навязчивое, оно остаётся перед глазами ещё несколько секунд, прокручиваясь будто в замедленной съёмке. Большая ладонь касается чужой поясницы под одеждой. Голая кожа отдаёт непривычно горячим, о неё холодные ладони приятно греть, её касаться приятно, приятно осознавать, что гусиная она от одних только подушечек пальцев. Тэхён усмехается довольно. Он любит чувствительных; чувствительных послушников – вдвойне. — Сними их сам, — приказывает он, оттягивая пальцем резинку боксёров, и отпускает её в ту же секунду, как Чонгук покорно сгребает в ладони рясу, чтобы было удобнее от них избавиться. — Соскользнуло, — смешок. Послушник откидывает голову в надежде опереться ей на крепкое плечо, но Тэхён делает шаг назад. Тёмные кудри лишь на секунду успевают мазнуть по оголённому участку шеи. Завязка на талии слабеет, а затем совсем спадает на пол. Чонгук хватается за ворот сзади и плавным движением снимает рясу через голову. Демон присвистывает. — Торопишься. Послушник оборачивается через плечо, скалясь. — У меня собственный темп. Тэхён прикусывает губу. Мышцы спины под смуглой кожей перекатываются с каждым движением, плечи широкие, покатые, что добавляет мужественному образу изящности. У Чонгука талия тонкой кажется. Грудь и бёдра тренированные, на них обтягивающие вещи рваться будут от давления, и небольшая в обхвате талия кажется ещё меньше на их фоне. — Твои бывшие определённо потеряли многое, — хмыкает Тэхён, смотря ровно в глаза, но Чонгук и так понимает, о чём идёт речь, отчего-то на секунду пряча руки за спину. — Да. Думаю, да, — отвечает, улыбаясь. — Иди ко мне. И сними эту тряпку, она меня бесит, — демон фыркает, небрежно указывая на чужой пах. — Слушаюсь и повинуюсь, — прыскает, подходя вплотную и параллельно цепляя двумя пальцами резинку. Тэхён рычит, на пальцах отрастают серые когти, когда он до крови впивается ими в нежную кожу спины и живота. — Нравится контроль над тобой? — Да, — выдохом рот в рот. Они целуются. И выходит это грубо и по-животному, до крови на губах и онемения. Чонгук вцепляется в сильные предплечья через тонкую рубашку, отдавая ровно столько же, сколько получает от Тэхёна, напористо, со злостью. Хочется крикнуть от болезненной хватки, но он только всхлипывает в поцелуй. — Сними их, — в рот. Чонгук не может ослушаться, убирая от Тэхёна лишь одну ладонь. Он переступает боксёры и толкает ладонью в грудь. — Ты слишком терпеливый для демона. — Слишком много провёл времени с тупыми людьми, — Тэхён фыркает, рывком разворачивая к себе спиной, и надавливает в области лопаток. Чонгук наклоняется под давлением. — И слишком добрый. — Тоже сопровождается человеческой глупостью. Я слишком давно не был под землёй, чтобы вернуться к истокам, но если ты хочешь вывести такого терпеливого меня из себя, то продолжай. Послушник выдыхает смешок. Хотя его, скорее, и послушником уже не назвать. — Все мы не без греха, — тянет, вздрагивая, когда между голых ног ощущается жар чужой плоти. — Вот у меня нет выдержки. — Ты просто не пожелал её использовать, — он хватается ладонями за бёдра. Спрятавшиеся почти полностью когти ласкающим слух звуком скребутся по коже, украшенной чернилами. Тэхён перемещает одну назад, на округлую задницу, в которой жира, за счёт которого в основном формируется размер, нет почти. Она упругая и на каждое прикосновение отвечает маленьким спазмом, во время которого на ней отчётливо проступают мышцы. — Тебе нужна не сила воли, а пинок под зад, чтобы понять, что тебе не она нужна. — Ну или не под зад. — Тогда и не пинок, — усмехается демон. — У меня есть кое-что интереснее, — и, двумя руками прижимая к себе за бёдра, делает резкий толчок. Его член скользит гладко, будто полностью измазанный в смазке, но её нет. Ничего не хлюпает и не чвакает от поступательных грубых движений, разве что Чонгук раз взвизгивает, не ожидав такого напора. Тэхён придерживает его спереди, пальцами впиваясь в мякоть внутренней стороны ног чуть ниже того места, где толкается собственным членом. Чонгуков немедленно подёргивается при мысли о том, что демон его раскрывает для облегчения процесса, совсем как немногим позже наверняка будет растягивать ему задницу. Тэхён давится, подаваясь вперёд мощнее. У Чонгука выбивает воздух из груди. — Госпо... тьфу, прилипло же, зараза, — ругается демон. — Ты потешный такой, с тобой без смеха и не потрахаешься. — У тебя плохое чувство юмора. — Зато хороший член, — парирует Тэхён, не останавливаясь ни на секунду. Чонгук ни с кем так не болтал во время секса. — Всё ещё плохое, — он закашливается от резкого столкновения его голой спины с грудью демона. Она, кстати, всё ещё закрыта рубашкой, и это немного раздражает. — Кстати, как ты заменяешь смазку? — Демонические фокусы. Это реально тебя интересует? — Не, интереснее, настоящий ли это твой размер, — скалится. — Давай начнём с того, что изначально у меня члена вообще нет. Чонгук опешивает. — Вообще? — Ага, мы существа бесполые. Но какая разница, если я себе любой могу нарешать, — он пожимает плечами. И то правда. Чонгук кивает, скорчив рожицу. — Смотри вверх, — длинные пальцы ложатся под подбородок, сжимая лишь немного, чтобы позволить почувствовать свою подчинённую позицию, надавливают снизу, вынуждая поднять лицо. Послушник размыкает губы невольно, хмурится непонимающе, а после всё встаёт на свои места. Иконы. Они всё ещё перед ними: изображение Святой Марии, апостолов, Иисуса, сцены из Библии. Прямо напротив него фреска Сына Божьего с Книгой книг в одной руке, в белоснежных одеждах и босой, смотрит с высоты своего положения как-то пристально. Чонгук задерживает дыхание на несколько секунд. — Иисус тебя осуждает, — шепчет в ухо демон, и его когти легко впиваются в нежную кожу под рисунком на шее. Чонгук вздрагивает, по телу предательски приятно разливается волна мурашек. — Не-ет, — выдыхает. — Что нет? — Он не осуждает, — начинает послушник, останавливаясь, но бок сдавливает большой ладонью, а черноволосая голова опускается выжидающе ему на плечо. Толчки не прекращаются, но на время их короткого разговора становятся медленными и почти без амплитуды, ствол постоянно трётся о мошонку, и этого с головой хватает для того, чтобы уже получать удовольствие. Самого Тэхёна и его жадных касаний, впрочем, хватает. — Демоны сильны, они рождены для того, чтобы искушать, заманивать во тьму и похоть. А я только запутавшийся парень, которого сбить с пути добра – нечего делать. Демон оголяет зубы, низко хохоча. — Ты прибедняешься, мой дорогой мальчик, но в чём-то всё-таки прав: он и впрямь тебя не осуждает. Опускает одну ладонь вниз, пальцами дразня чувствительную головку послушника. С припухлых губ срывается стон, а бёдра непроизвольно подаются назад, сталкиваясь задницей с пахом. — Я не, — прокашливается, — не хочу так кончить. — А как ты хочешь? — Тэхён мурлычет в ухо ласковым тоном, теперь лишь едва-едва подушечкой касаясь покрасневшей головки. На пальце остаётся прозрачная вязкость предэякулята. — Тебя внутри. Я слишком долго не чувствовал в себе ничего. Всё время, что здесь находился, я ни разу не касался себя там, — Чонгука гнёт в спине так, будто это естественная его поза. Он меняет угол соприкосновения и несколько секунд просто потирается ягодицами о кожу, одновременно с тем стимулируя член меж бёдер. Тэхён скалит зубы, свободной ладонью снова пробегаясь по узору на шее; Чонгук в такт ему наклоняет голову, предоставляя большее поле действий. — Бедный малыш, целый год без самоудовлетворения. Ты, должно быть, сейчас нереально узкий. Уверен, что сможешь принять меня? — Я хочу два. — Два? Тогда тебе придётся хорошенько попросить, чтобы я растянул тебя под себя. Послушник жмётся к теплу котёнком, вставая в полный рост и соприкасаясь спиной с чужой грудью, скулит от возбуждения и кусает язык от невысказанных слов. Он умеет просить. — Пожа-алуйста, — шепчет, и его густые чёрные брови хмурятся, а изо рта вырывается вздох. — Хочу твои пальцы, боже, они длинные такие. Растяни меня под два, — скулит, потираясь бёдрами, — я буду замечательно выглядеть на твоих членах, так, как только пожелаешь, пожалуйста. — Настолько голоден? — хмыкает демон довольно, обвивая парня под грудью одной рукой, а второй щёлкает пальцами. Чонгук чувствует другую поверхность под ногами. Это не дорожка из плотной ткани в центре церкви, которая ведёт к громадному орга́ну, это голый паркет, стоящий на небольшом выступе, своеобразной сцене. Чонгук поднимает глаза на огромный инструмент перед собой: ряды труб, соединяющихся в регистры, мануалы на уровне глаз и педаль в самом низу. Никогда он не был так близко, не имел возможности рассмотреть каждую деталь, а сейчас почти упирается коленями в лавку напротив инструмента. — Пожалуйста, — повторяет Чонгук терпеливо и становится на колени. Голую разгорячённую кожу холодят деревянные доски, пачкают в пыль, но ему всё равно. Между ног давно налилось, стоит так крепко, что хочется уже хоть с чем-то соприкосновения, хоть лёгкого касания. Чонгук перегибается через лавку так, что член плотно прижат к дутому сидению. Округлые упругие половинки оказываются на виду, немного раздвинуть – и розовую дырочку будет хорошо видно. Тэхён склоняется над ним, сжимая одной ладонью ягодицу до точечных покраснений, и спрашивает грудным голосом: — А ты чистый, маленький? Чонгук мычит, вскидывая задницу выше, член вдавливается сильнее в лавку, и от стимуляции парень сильнее выгибает спину. — Да, я... вымываюсь дважды в неделю перед службой по старым привычкам, — кряхтит, потому что в таком положении говорить тяжело, а воздух в лёгкие попадает затруднительно. — В среду и в воскресенье. Тэхён пускает смешок. — Значит я вовремя наведался, даже свои штучки применять не надо. — То есть ты бы всё равно меня трахнул, — даже не спрашивает. А затем, подумав, поднимается с колен, ладонями упираясь в лавку. В таком положении им обоим будет проще, чем на четвереньках. — Если нет, это бы значило, что я зря пришёл сюда и пялился на иконы. Не люблю ничего делать зря, а на иконы смотреть – и подавно. Так что да, — Чонгук вздрагивает, когда в него толкаются пальцем, проходя сразу же легко и плавно. Хотя у послушника даже мастурбации там год не было, от ощущения постороннего внутри он так и не отвык, время от времени, когда совсем туго было, дроча член на эти воспоминания. Палец у демона скользкий, будто смазанный, но, кажется Чонгуку, это тот же фокус, что и с членом. Первый палец отдаётся привычным, но требует минуты непрерывного движения всё же, в основном потому, что Тэхён хочет распалять: он двигает им медленно, оглаживая подушечкой сжатое кольцо, и снова входит глубже, дальше, чем до этого, упирается костяшкой во вход. Второй тоже не вызывает дискомфорта, на третий требуется время, больше, чем на предыдущие вместе, но внутри всё настолько склизко и смазано, что проблем никаких не возникает. Нужны эти дополнительные минуты только для того, чтобы тело Чонгука вспомнило, каково это, когда тебя по простате долбят пальцами, и перестало кричать об инородном объекте в себе посредством щекочущего неприятным узла в животе. Мизинец входит быстро, когда три пальца свободно можно ввести вместе. Чонгук сжимается каждый раз, когда четыре костяшки бьются о сфинктер, из головки течёт обильно, а член подрагивает. — Гук-а, сколько сантиметров? — Тэхён спрашивает, а Чонгук не может поверить, что сейчас, позади него, в штанах у демона вырастет член нужных размеров. — Семнадцать оба, — хрипит, толкаясь бёдрами в лавку. — Средние в диаметре. Тэхён мешкает с десяток секунд, расстёгивая на груди рубашку, чтобы удобнее, и гладит одной ладонью по отчётливо проступающим позвонкам на спине. Он входит без предупреждения, но так же гладко, как и всё до этого. С губ послушника срывается всхлип, его распирает изнутри размером, непривычно, но он знает, что отпустит через пару минут – и не такие принимал. Головка быстро находит простату, и всё, чем может спастись Чонгук от накрывающей валом волны удовольствия, это схватиться за края лавки, впиваясь ногтями в тканевую обивку, и сцепить зубы. Долгое воздержание делает более чувствительным ко всем прикосновениям, и теперь, когда один член плавно двигается внутри, Чонгук ощущает все детали. По телу бегут мурашки, когда длинные пальцы Тэхёна с двух сторон скользят по бокам к груди, вперёд и назад, создавая трение ещё и снаружи. Демон удерживает послушника за бёдра, сталкивая их со своими с каждым толчком внутрь, и от этого проникновение кажется ещё более глубоким, мощным. Второй член двигается между половинками в такт тому, что в проходе, истекает естественной смазкой прямо в ложбинку, и часть её вязко стекает вниз по бёдрам, остальное остаётся на члене, покрывая вздутые вены, а с толчком внутрь её всё больше попадает в Чонгука. У него ноги гнутся в коленях. Он мычит, опуская голову вниз, и сжимается непроизвольно, когда на яйца снова попадают несколько капель предэякулята. Тэхён убирает руку с бедра, обхватывая пальцами чужую мошонку. Она влажная от смазки с одной стороны, и от сжатия под пальцами чвакает. Сфинктер снова сокращается до низкого стона Тэхёна, который в этот момент толкается в тело. — Я готов ко второму, — шепчет Чонгук на выдохе, напрягаясь, мышцы живота начинают сжиматься спазмом, и он снова неконтролируемо обхватывает толстый ствол. Демон громко рычит, с силой шлёпая ладонью по смуглой половинке. Она наливается красным, сотрясается от удара и жжётся до шипения на розовых губах. — Если ты сейчас же не начнёшь вводить второй, я не дам тебе трахать меня одним, — злится он, ссаживаясь. Тэхён позволяет ему это сделать, наблюдая за тем, как собственный член выскальзывает из растянутой дырочки. — Как ты планируешь запретить мне? — хмыкает. — Сожмусь. Тэхён закатывает глаза, усмехаясь. Сморщенное колечко блестит от предэякулята, полностью закрытое, но это не мешает демону надавить на него большим пальцем. Оно лишь слегка поддаётся натиску, всасывая внутрь, но дальше протолкнуться тяжело. Он неожиданно бьёт другой ладонью по тому же напухшему следу от прошлого шлепка, заставляя Чонгука на секунду расслабиться, и этого хватает для того, чтобы палец полностью проник внутрь, надавливая на кольцо и на стенки изнутри. — Я могу проделать то же остальными, а после ты сдашься и я всё равно сделаю всё так, как захочу я, — демон раздвигает дырочку в разные стороны большими пальцами, несмотря на то, что послушник всё ещё сопротивляется. — Ну же, перестань ершиться, — говорит он, даря ещё один шлепок, слабее в этот раз, просто в качестве игривого жеста. Чонгук расслабляет мышцы, и за этим в него проскальзывает рука по костяшки, гладко и вязко. Тэхён коротко двигает ей внутри, второй ладонью оттягивая в сторону половинку, пока костяшки одна за одной не пропадают в горячем теле. Послушник подаётся назад с силой, умудряясь насадиться ещё чуть глубже, почти до запястья, и обратно, чтобы зажать между собой и лавкой набухшую бордовую головку. — Такой большой мальчик, послушник, будущий монах, что важнее, а так с охотой принимаешь меня. Если я не дам тебе то, что ты хочешь, боюсь, ты просто потеряешь сознание от перевозбуждения, потому что раньше, чем нужно, кончить я тебе не дам, — говорит он наигранно жалостно, опуская брови домиком. Тэхён вынимает руку аккуратно, с удовольствием глядя на растянутое кольцо, и сразу же заменяет пустоту членом, так что Чонгук даже не успевает расстроенно выдохнуть. Член двигается свободно, а потому, остановившись, одной рукой демон придерживает ещё один, а другой нажимает на дырочку, растягивая её, чтобы проникновение было удобнее. Чонгук дышит тяжело и задерживает дыхание каждый раз как натяжение становится болезненным, в уголках глаз жжёт слезами. Демон не двигается, когда входит до основания, лишь массирует смоляную макушку вновь отросшими когтями и убирает пряди за уши. У Чонгука лоб мокрый от пота, а щёки обжигают первые солёные капли. Он привыкает, одну руку заводя назад, чтобы ощупать себя, проводит пальцем по натянутому до предела кольцу и задевает низ живота демона. Чуть выше подняться – там чёрная рубашка, уже полностью смятая, ниже – чёрные брюки в обтяжку. Чонгук делает первый толчок, аккуратный и боязливый, чтобы не причинить себе боль, за ним ещё несколько таких же, опасливых, пока дырочка полностью не растягивается под два члена, уже принимая без боли. — Двигайся, — выплёвывает, жмурясь, и ссаживается с них до половины, елозя в амплитуде в пару сантиметров. Когда бёдер касаются длинные холодные пальцы, скребясь по коже, всё идёт мурашками. Тэхён начинает набирать темп, насаживая на себя одновременно с толчками, руками скользит к талии и спускается к забытому члену послушника. Тот колышется в воздухе совершенно без внимания, выглядит жалко, весь в естественной смазке и с тёмной от притока крови головкой. — Идеально смотришься на моих членах, растягиваешься, как резиновая игрушка, — грудным голосом. — Смог бы взять и третий? Думаю, мы бы могли попробовать. Чонгук молчит, стискивая зубы. От темпа он успевает только держаться до побеления пальцев за лавку и пытаться удерживать равновесие. Если бы он открыл рот в этот момент, то не смог бы всё равно вымолвить и слова – язык бы безвольно выпал за пределы, дышать только бы стало проще – ртом. — Я обязательно посмотрю, какой ты внутри после того, как кончу обоими членами внутрь, — смеётся он низко, разводя в сторону половинки, и начинает вбиваться в новом темпе. У Чонгука немеет всё сзади, дырочка, кажется, совсем будет опухшей по окончанию, и до следующего раза нужны будут несколько дней восстановления. Возбуждение сосредотачивается внизу живота в трёхкратном размере, ударяя Чонгука в голову до помутнения рассудка, и когда Тэхён надавливает большим пальцем на головку, шепча «теперь можешь», он кончает, лишь на секунду злясь на себя за безоговорочное подчинение, потому что после его размазывает по поверхности от ощущений. Демон втрахивается в него сквозь оргазм, чувствительное тело реагирует ещё ярче, и Чонгук начинает скулить, на грани того, чтобы отпустить себя и разрыдаться. Когда Тэхён кончает, предоргазменная пульсация разносится по всему послушнику, отдавая в пах, и он всё-таки не сдерживает слёз, а ноги теряют силу, подгибаясь. Он съезжает на колени, утыкаясь влажным лбом в обивку, из задницы течёт, и это чувствуется каждой клеткой. Послушник откашливается и сглатывает вязкую слюну, прежде чем ухмыльнуться, подняв глаза: — Встретимся ещё? Тэхён протягивает зажатую меж двух пальцев салфетку, вскидывая брови на вопрос. — Если сможешь меня заинтересовать. — Я отсосу тебе. — Было. Скучно, — тянет тот, застёгивая ремень и сунув руки в карманы. — А я возьму в рот сразу два, — Чонгук щурится по-лисьи, облизывая губы, и в темноте он кажется не менее искушающим, чем Тэхён. — По рукам.