Октябрьские зарисовки

      — Эй, парень!              Семь вечера, весь день на ногах. Скорее бы добраться до гостиницы и упасть в кровать. Патрик медленно брел по узкой туристической улочке, поглядывая изредка и уже без особого интереса на витрины расположенных слева и справа самых разных магазинчиков, как его сначала окликнули, а потом и вовсе поймали за рукав куртки. Патрик остановился: закованный в старинный костюм тройку и рубашку с настолько накрахмаленным воротничком, что, казалось, ему сейчас перережет артерию, пожилой мужчина по-кошачьи улыбнулся, подкрутил залихватски закрученный ус, которому позавидовал бы сам Дали, и потянул Патрика в свою лавку:              — Ты же фотограф? Идем. У меня есть, что тебе нужно!              Патрик вежливо, но решительно попытался оторвать от одежды руку торговца. Да, он был фотографом. И, возможно, в этой лавчонке и было что-то, что могло его заинтересовать, но… Не сегодня. Не сейчас. Он отрицательно встряхнул волосами, загреб челку назад привычным жестом:              — Простите, но мне некогда. Да и я не планировал ничего покупать уже…              — На пять минут. Ты не пожалеешь!              Хватка «Дали» оказалась довольно цепкой. И Патрик, вздохнув, прошел внутрь. Проще было пять минут посмотреть, что ему могли предложить, а потом уйти, чем десять — объяснять, что ему ничего не нужно.              Лавчонка оказалась совсем маленькой, вдвоем едва можно было поместиться у прилавка, похоже, под этот магазинчик хозяин приспособил тамбур между входными дверями. Кругом от пола до самого потолка полки, стеллажи, заставленные коробками с фототехникой и разными приспособлениями для съемки. Патрик непроизвольно присвистнул: выглядело впечатляюще.              — А я тебе о чем!.. — усмехнулся хозяин, покрутился на месте. — Что бы тебе такого предложить? Линзы красоты? Или треногу «Не завали горизонт»?.. — Он вроде бы разговаривал с Патриком, но вряд ли ждал от него ответа, шаря по полкам, вынимая то одну, то другую коробочку и тут же ставя ее на место, бурча, что все не то, не то.              Патрик терпеливо ждал. Он уже и забыл, что устал и торопился в гостиницу, этот чудак смог его заинтересовать. Он и его товары. Линзы красоты — подумать только!              — Нет, я знаю, что тебе нужно! — «Дали» резко застыл на месте, а потом метнулся куда-то из лавки вглубь дома. И тут же вернулся, держа в руках увесистую, судя по всему, коробку. — Вот! Волшебный фотоаппарат!              Патрик усмехнулся, вздернув бровь:              — Волшебный? И что же в нем такого волшебного? — фотоаппарат, если он был в оригинальной коробке, был обычным пленочным Олимпусом. Старинным, да. Но что в нем такого могло быть эдакого?..              Продавец ловко извлек его из коробки, протянул Патрику, прищуриваясь:              — О, он… Он добавляет в снимки то, что сделает их лучше. Именно то, чего им не хватало, чтобы стать идеальными!              Патрик покрутил камеру, щелкнул затвором. Объектив — он прицелился на выход — был самым обычным, даже не съемным. Никаких линз в комплекте. Какое тут волшебство? Но с другой стороны…              — Сколько это стоит? — камера никогда не помешает. А эта хоть и древняя, но в хорошем состоянии. Можно просто в коллекцию взять. Если, конечно, хозяин не запросит за нее немыслимые деньги. Тот повел плечом, придвигая Патрику коробку:              — А сколько дал бы за нее? Вот столько. Я тебя уверяю — она самая лучшая!              Спорить не хотелось — хотелось спать, Патрик молча полез в карман за деньгами. Несколько сотен — ровно столько, сколько эта вещица и могла стоить, — и Патрик стал обладателем еще одного фотоаппарата.       

***

      В том, что это и правда лучшая камера в его жизни, он убедился довольно скоро. И дело было не в хороших, даже отличных снимках, что он при помощи нее делал. А в том, как они получались. Камера и правда… Нет, в это трудно было поверить! И Патрик и не верил, вернее, он старался об этом не думать, чтобы не решить все же, что он с ума сошел. Но эта камера словно и правда творила волшебство. И…              Первый раз ее свойства Патрик открыл, гуляя по парку и щелкая все подряд. Привычные пейзажи, портреты. Всякую всячину, чтобы просто убить время до появления клиентов, что заказали съемку свадьбы на природе.              Шедшая навстречу ему обнимающаяся молодая пара так и просилась быть запечатленной. Патрик прицелился, сделал кадр, второй. Пара его не замечала, и он мог без зазрения совести снимать их. Красиво, но… Как-то не так. Еще один кадр. Идеальная композиция, идеальный ракурс, только все равно какие-то неживые. Но вот юноша затормозил и, оставив девушку на аллее, перепрыгнул через низенький заборчик, отделяющий дорожку от газона, метнулся в сторону…              Через несколько секунд он поднес девушке цветок. Простую ромашку, которой — Патрик был готов поклясться! — до того на идеально и очень коротко подстриженном газоне не было. И девушка расцвела: уже по-другому прильнула она к спутнику, и уже по-иному заблестели ее глаза. Патрик не мог упустить этих кадров. Он снимал и снимал, пока пара не прошла мимо, даже не заметив его. И это оказались лучшие снимки этого дня.              Но если первый случай можно было списать на случайность, то другой… Патрик не знал, что это: совпадение или опять магия.              На сей раз он был в гостях у своих друзей. Они веселились, пили чай, смеялись. А потом он снял их, сидящих на диване плечом к плечу. И Мэри… Ее глаза, хоть она и смотрела на мужа с любовью, были такими пустыми, что Патрику стало страшно. Он прицелился на них еще раз…              — Простите, я!.. — Мэри внезапно закрыла рот рукой, сорвалась с дивана, вылетела из комнаты прочь. Ее муж метнулся за ней следом, оставив Патрика недоумевать, что случилось с только что бывшей абсолютно здоровой женщиной. Осознание пришло, когда пара вернулась обратно в гостиную. Мэри смотрела совсем не так, как раньше и поглаживала пока еще плоский живот. Патрик покосился на камеру…              Потом было много еще случаев, когда он снимал кого-то или что-то, и случалось то, что можно было назвать только чудом. Но никогда этого не случалось с ним, для него. Хотя он, укоряя себя за глупость и наивность, и делал этим Олимпусом снимки и себя. Похоже, что магия в отношении самого фотографа не работала. Если она вообще была, эта магия. А потом случилось это…       

***

      Он выехал на природу. Один, прихватив с собой только камеру. Настроение было ни к черту и в этот день, и в принципе, и он понадеялся, что прогулка на свежем воздухе по осеннему лесу приободрит его. И действительно стало полегче: уже не так щемило в груди, уже не такими печальными были мысли о его жизни после нескольких часов блуждания среди желто-рыжих деревьев. Только вот…              Он обнаружил, что, похоже, заблудился. Ему показалось, что к машине было назад, и он пошел назад. Но чем дальше шел, тем гуще был лес. А еще начало хлюпать под ногами. Болото!              — Черт! Ну вот что за гадость! — пришлось остановиться, чтобы осмотреться. Увы, телефон, что Патрик достал, чтобы свериться с картой, не ловил. — Отлично просто! — Рыкнул он. Все хорошее настроение улетучилось, как дым, моментально. Надо же было так… И ведь не первый раз тут гулял, а вот заблудился. Надо было как-то выбираться. Кажется, неподалеку слышался шум воды, и если он правильно помнил, то тут должна была быть река. Подсвечивая тропинку мобильным, Патрик пошел на звук.              Река и правда была: Патрик вышел к ней всего минут за десять. Только вот в какую сторону ему было нужно, чтобы дойти до машины, он все равно не знал. Но, решив, что по берегу он в любом случае должен будет так или иначе попасть или к жилью, или к дороге, он начал продираться через плотно облепившие спуск к воде кусты.              Идти было неудобно: ветки цеплялись за волосы, за одежду. Ноги все норовили проехать по грязи, приходилось хвататься за все подряд, чтобы не свалиться в воду. А отходить от реки Патрик боялся, чтобы еще больше не заблудиться: уже стемнело, и теперь только она была его ориентиром.              Он прошагал, вернее, пробрел так около часа, прежде чем понял, что дальше идти не осталось сил. Похоже, ему все же придется остаться тут до рассвета. Патрик присел на поваленное дерево, шумно выдохнул. А потом, сам не зная, зачем, поднял камеру и… Сделал снимок черноты перед собой.              И замер. Потому что, когда он нажимал на затвор, в видоискателе среди кромешной тьмы мелькнул огонек. Патрик не поверил своим глазам, присмотрелся: без камеры не было видно ничего. Вновь прильнул к видоискателю: огонек был. И он стал даже больше. Забыв об усталости, Патрик вскочил и, глядя в камеру, пошел на этот спасительный свет.              Вскоре огонь стало можно увидеть уже и без камеры. Костер. Это горел костер. Патрик приблизился к нему, откашлялся, остановившись в десятке метров:              — Эй! Простите, я заблудился. Я могу подойти к вам?..              Тишина. А потом под ноги ему ударил луч яркого фонаря. И приятный мужской голос ответил:              — Да, конечно. Идите сюда, я подсвечу…              По этой «дорожке», что указывал ему луч, Патрик дошел до самого костра. Хозяином его оказался молодой, по виду, ровесник Патрика, парень, одетый в штормовку и плотные штаны. Его ботинки сушились у огня, надетые на колышки, а сам он переминался по земле босыми ступнями.              — Марк, — он первым протянул руку и, когда Патрик пожал ее, представляясь, потянул его сесть на надувной матрас, лежащий у костра. — Давно идете? Сейчас я… У меня тут чай есть. И кое-какие припасы остались еще. Ноги не промокли? У меня есть запасные носки…              Так о Патрике никто никогда не заботился. Тем более, чужой человек. И это одновременно и растрогало, и напугало, и он зажался, сухо ответил, что ему ничего не нужно, только показать, где дорога, и он пойдет…              Но Марку на все слова, было, похоже, плевать. Он махнул куда-то в сторону темноты, сказав, что дорога есть, но идти по ней сейчас — переломать все ноги, а у него тут машина, он приехал порыбачить. И утром он подбросит Патрика до его авто, а пока… Пока он сам стянул с него сырую обувь, пристроил ее на соседних колышках, натянул на ноги замерзшего Патрика колючие шерстяные носки, протянул ему чашку с травяным чаем и пакетик галет… И Патрик мысленно махнул на все рукой. Ему было слишком хорошо, слишком уютно, слишком спокойно, чтобы спорить.              Они проговорили всю ночь. Разговаривали обо всем: о себе, о любимых вещах, о приятном и неприятном, что было в прошлом. О мечтах о будущем. О планах. А под утро у уже догорающего костра Патрик сделал снимок их обоих. И он был уверен, что в глазах и у него самого, и у Марка, рука которого чуть подрагивала, когда он притянул Патрика к себе, чтобы коснуться робко губами его губ, на этом снимке будет любовь…