Никогда не иди на шум

— Поужинаем? — спрашивает Хисока, на пробу сжимая и разжимая кулаки, и Мачи останавливается на пороге. — Остынь, ковбой, у тебя три ребра сломано… — Дело нескольких часов. — …И ты воняешь. — Это — запах мужчины, Мачи. Тебе он должен быть знаком. — Мороу тянет губы в улыбке, и неожиданно снисходительно кивает головой в сторону кухни. — Последний дирижабль ушёл пятнадцать минут назад. Здесь полно еды, выпивки, есть джакузи и очень большая кровать. Располагайся. Снимает сначала футболку, а потом ядовито-розовую кофту и идёт к ванной. — Это запах крови и пота, Хисока, — запоздало кричит она ему вслед и растерянно смотрит на татуировку паука на чужой спине. Тот раскатисто смеётся, скрываясь за дверью ванной комнаты, и Мачи хмуро оглядывает просторную комнату. Хисока прав, она собиралась переночевать на вокзале в ожидании первого отбывающего дирижабля. Хролло будет ждать её на архипелаге Барса только через три дня, так что отказываться от крыши над головой на ночь глядя действительно не разумно. Резко выдохнув, Комачине дожидается, пока в душе зашумит вода, снимает с плеча сумку и плетётся к кухонному уголку. Принюхивается к остывшей свинине в холодильнике, достаёт корзинку с овощами и хлеб. Соорудив из остатков, судя по всему, вчерашнего ужина небольшой перекус, запихивает любопытный нос в бар и почти не удивляется, обнаружив там початую бутылку виски. Достаёт и её тоже, убирает с кресла брошенную Хисокой одежду и накрывает импровизированный стол. Сбрасывает с усталых ног ботинки и, хрустнув сладким перцем, уютно устраивается в кресле. …И не вздрагивает, услышав возле уха вкрадчивый голос: — Другое дело. Хисока огибает кресло и, ничуть не смущаясь собственной наготы, вытирает волосы полотенцем. Румянец от горячей воды и отсутствие грима добавляют резко очерченному лицу чужеродной мягкости, и хищная улыбка получается отнюдь не такой соблазнительной, как он, вероятно, рассчитывал. Мачи оглядывает его с головы до пят, провокационно задерживает взгляд сначала на сухом, жилистом торсе, затем ниже, думает, что, наверное, могла бы. Затем снова смотрит в лукавые янтарные глаза и неожиданно легко смеётся. — Брось, Хисока. Даже не думай. С минуту Мороу выглядит озадаченным, и это почти победа. Потом легко пожимает плечами и идёт к спальне. Возвращается в болтающихся на бёдрах тренировочных штанах и обыкновенной футболке и почти падает в кресло. — Нет, так нет. — Подцепляет вилкой кусок холодной свинины, и буднично интересуется: — Что нового на Земле Очарования? Они едят, пьют, Мачи рассказывает ему последние новости, Хисока слушает. За получасом идёт час, он слушает, а она смотрит на него: лохматого, без тонны грима на лице, с босыми ногами, и думает, что Хисока опасен, а она ничего о нём не знает. Манипулятор и эгоцентрик, проклятый циркач. Не говорит о прошлом и не склонен к ностальгии. Фокусник и актёр, похож…. — …Похож на кочан капусты, — неожиданно вслух говорит Мачи, и едва заметная опасная улыбка примерзает к тонкому рту. — Прости? — Ты похож на кочан капусты, — повторяет она. — Никогда не знаешь, сколько листьев спустя доберёшься до кочерыжки. Допивает виски залпом и идёт в душ. Замирает, стоит широкой ладони совсем не больно обхватить её запястье, и вопросительно приподнимает брови. Мороу отставляет стакан и поднимает к ней лицо. На глубине янтарных глаз мёдом разливается удовлетворение, а губы больше не улыбаются. Она стоя чуть выше, чем он — сидя. Впору испугаться, но Мачи немного пьяна, а Хисока совсем не страшный, когда не скалится. — И сколько листьев мне ещё снять? Мачи, не удержавшись, зарывается пальцами в ещё влажные волосы и шутливо целует его в лоб. — А ты снял хоть один? — тянет на себя руку и идёт в ванную. — Спишь на диване. — Но это очень большая кровать! — слышит она уже за дверью и негромко смеётся. Она ничего о нём не знает. Но на спине у него цифра четыре. Им с ними никогда не везло.