Нить

[4 года, 3 месяца] Вы с Анной общались через письма. Свои ты приклеивала к задней обложке тетрадок, которые сдавала на проверку; аккуратно сложенные ответы приходили спрятанными там же. Тогда это было логичным решением: звонить ты ей не могла, потому что муженек постоянно торчал дома, а в выкроенные часы наедине тебе просто не хватало времени сказать все, что ты хотела. Ты продолжила писать ей из тюрьмы: так получалось поддерживать французский на уровне и надеяться, что связь между вами не совсем прервалась. С учетом сказанного не удивительно, что с Евой ты решила общаться тоже через послания. Конечно, для вас были привычней не письма – в прошлом она никогда не отвечала на твои. Нет, вашим общим языком являлось насилие, кровь и смерть. Ты сидишь на краю рабочего стола в чьем-то домашнем кабинете. Мужчина напротив медленно истекает кровью от удара ножом в грудь. Уф, сама бы ты этот способ не выбрала: слишком трудно попасть между ребер, да еще и под верным углом. Но все эти убийства не ради тебя. В последний раз ты убила для себя незадолго до того, как Ева тебя бросила. Но они и не для Евы, не целиком. Хотя кто знает. Тут и в мирное-то время хрен разберешься. Эта смерть якобы для Джеммы Батлер. Перед тобой мистер Батлер. Инструкция предписывала растянуть процесс: в ней было что-то сказано о том, как он постепенно вытягивал из супруги все жизненные соки. Все так аляповато, примитивно. Вот до чего ты докатилась. Никакой фантазии у людей. Наверняка же месть намного доходчивей, если заставить сделавшего тебе больно человека смотреть на то, как ты разрушаешь себя? Хотя, констатируешь ты, такой принцип работает, лишь пока этот человек все еще смотрит. Как бы то ни было, заказы помогают оплачивать счета и посылать твое сообщение, каждый раз одно и то же. Да, без слов, но тебе приятно думать, что ты разговариваешь с ней. Нет, стоп. На самом деле от этой мысли тебе грустно. И все же грусть – единственное, что осталось от нее, и ты пока не готова распрощаться с этим чувством. Может, и никогда не решишься. На самом деле это не важно: ведь хоть что-то от Евы, даже такой отголосок, лучше, чем совсем ничего. Единственная проблема в том, что приходится ждать, пока они не умрут, а это непросто в таких случаях, как этот. Подойдя на шаг ближе, ты видишь, что грудь жертвы все еще поднимается и опускается, хоть и намного медленнее. Вспоминаешь, что раньше ловила кайф от осознания собственной власти, на время заменяющий привычное безразличие. Затем наступил период мучений и ненависти к себе. А теперь ты не чувствуешь ничего. Это ли она себе представляла, говоря, что вы поглотите друг друга? Что она не оставит тебе ничего, кроме грусти. Когда вы танцевали, идея казалась такой уютной. Возможно, с тех пор мало что изменилось. Тебе больше нечего терять, и в этом тоже есть своя прелесть. Ты была в бешенстве, когда снова взялась за грязную работу, которая стала для тебя отдушиной. Один труп за другим, по жертве на каждую рану из нанесенных вами друг другу. Ты тщательно отмывала от крови кольцо и наслаждалась мыслями о том, как Ева будет рассматривать фотографии с места преступления. Ты думала, что она, возможно, снова начнет гоняться за тобой, но, когда твои поступки стали казаться шансом завладеть ее вниманием, ты, жестко растоптав надежду, отправилась выполнять следующий заказ. Однако теперь злость испарилась, теперь тебе только грустно. Грусть, наверное, лучше – понятней. Ты знаешь, как сосуществовать с ней. Она практически постоянна в твоей жизни и не выматывает так, как злоба. Грусть просто рядом, ее не требуется подпитывать. Она просто везде. Тем временем мистер Батлер издает булькающие звуки. Старая песня. Прикрыв глаза, ты ждешь, и это впервые, когда ты решаешься озвучить в своей голове подавляемую доселе мысль: Ева не смотрит. Вот, значит, как будет отныне? Выступление для потерявшей интерес аудитории? Боже, как ты устала, думаешь ты, массируя висок. За спиной чуть больше двух лет и четырнадцать тел. На данный момент ты провела в одиночестве ровно столько времени, сколько она была твоей. Ты могла бы прекратить. Если она не собирается возвращаться, зачем себя мучить… Оно того стоит, только если ей тоже больно. А если нет – лучше просто вернуться в Нью-Йорк. Можно было бы завести девушку. Та новая «Ева» с прямыми волосами, кажется, ничего. А ты – по-любому находка. Если настоящей Еве до тебя нет дела, найдется огромное количество других желающих. Ты могла бы подарить «Еве» с прямыми волосами то, чего не захотела та, прежняя: всю себя. За исключением некоторых более темных сторон. Да, вот что можно будет предпринять. Мистер Батлер наконец перестал булькать. Достав нож, ты отрезаешь безымянный палец – это очередное сообщение для нее. Ты пытаешься вспомнить, что написала в последний раз Анне, но за прошедшие годы память стерла подробности. Интересно, забудешь ли ты когда-нибудь и это. Обойдя стол, ты достаешь из принтера лист бумаги и оглядываешься в поисках ручки. Что сказать Еве? Что ее любовь так ранила тебя, как не смогли ни смерть, ни одиночество и скука, год за годом медленно обдиравшие грани твоей человечности? Что ты никогда до конца не поверишь в неискренность ее признаний? Что будешь дорожить причиненной тебе болью, потому что кроме нее у тебя ничего не осталось? Или, может, что ты все еще полагаешься на ее слова, произнесенные тогда в постели, как и на собственные обещания, сделанные однажды ночью среди горных озер… Чересчур драматично. Да и само собой разумеется, как ты сказала ей когда-то, в другой жизни. Ты знаешь, что написать. Знакомую фразу. Твои пальцы скользят по бумаге. Наверное, Ева попытается тебя найти и так же прикоснется к листку – еще одно заочное проявление нежности, которое можно добавить в ваш репертуар. Положив записку рядом с мистером Батлером, ты оглядываешь сцену бойни, пытаясь представить себе, как Ева смотрит на фотографии. В последнем письме к Анне ты прощалась с ней? Кажется, нет. А сейчас, с Евой? Нет. Наверное, нет, но ты все равно говоришь: «Прости, детка». __________ От автора: Как же мне лихо. Надо быть храброй, перестать колебаться, наконец-то выбрать концовку… Просто, понимаете, я вложила в написание этой истории всю душу, и она должна получить достойное завершение. Перед читателями я, разумеется, тоже чувствую ответственность. Ну, глубоко вдохни. Не трусь…