Заметки к Блокноту

Море обнимет, закопает в пески. Закинут рыболовы лески,

Поймают в сети наши души. Прости меня, моя любовь.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Ночь давно вступила в свои права: укрыв двоих смоляным крылом, укутала не спящую душу в ощущение умиротворения, уюта и защищенности от бурь и невзгод. Одну душу: вторая, похоже, не успела по достоинству оценить момент – провалилась в сон, чуть щека ее хозяина коснулась подушки. У него, хозяина, сегодня выдалось суетное утро, наполненный хлопотами день, вечер за рулем. Пусть спит. Ксюше не спалось: она наслаждалась мгновением, пытаясь впитать его в себя и напитаться, напиться им так, чтобы запаса на весь следующий день хватило, а лучше на несколько. Положив голову на грудь своему мужчине, обхватив торс рукой, запустив ладонь под ребра, прижимаясь к нему, такому теплому, всем телом, она прислушивалась к тому, как успокаивается и начинает свой мерный стук его сердце: этот звук, эхом отдающийся в правом ухе, а вовсе и не черная ночь, и не шум непрекращающегося ливня погружали ее в состояние оглушающего счастья. Её самый любимый на свете звук. Тук. Тук. Тук. Глубокое, размеренное, щекочущее висок дыхание, медленно поднимающаяся и плавно опускающаяся грудь, обнимающая за плечо, постепенно расслабляющаяся рука – она ловила каждую минуту рядом. Дождь тоже стучал – в окно, по жестяному подоконнику, шуршал в буйной листве окружающих дачный дом яблонь, тихонько журчал по стокам, стекал на окружающие периметр дома плиты и бесшумно впитывался в землю; особенный – озоновый, землистый, с нотками мускуса – запах через приоткрытую створку просачивался в комнату, смешивался с тонким ароматом его кожи, унося ее куда-то на седьмое небо. Ксюша и не заметила, как нырнула в воспоминания о Зеленоградске: в тот рождественский вечер, когда Вселенная подарила ей возможность часы напролет слушать, как бьется его сердце. . . . Самые чудесные в ее жизни шесть дней… Которые она в деталях и не вспомнит, особенно первые два из них. Это после они стали куда-то выезжать, на ту самую Косу, на те самые пляжи, к тем самым кирхам и замкам, о которых с таким упоением рассказывала ей Юлька, когда Ксюша приехала к ней в Зеленоградск зализывать глубокие раны. А первые два – как в густом тумане, в забвении, словно в затяжном сне. Который начался, стоило ей почувствовать его запах, услышать его голос, открыть глаза и понять – это не галлюцинации. Он ее нашел. Он – и впрямь перед ней. Не скажет Ксюша, сколько они просидели на том диванчике на открытой веранде отеля, где она остановилась: кажется, пока холодный бриз с Балтики не сменился на ледяной. И то – плевать она хотела на ветер, не в ветре было дело, в его руках она ощущала лишь ласковое тепло, она замерла в них, не желая включаться в реальность. И потому не заметила, как веранда опустела, как разошлись по номерам постояльцы, не слышала веселого щебета освободившихся официанток. Слышала Ксюша в тот момент только: «Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук». Поначалу заходящееся, его сердце очень медленно, но все же успокаивалось: «Тук. Тук. Тук. Тук… Тук... Тук...». Её же продолжало стучать, как у зайца, не желая сбавлять обороты. Очень хорошо помнит Ксюша его губы на своей макушке, его – дерева и травы – запах, его руки вокруг себя, не слабеющие объятия; помнит куртку, полами которой он укутал ее поверх пальто, и влажный от воды с ресниц джемпер. Голубой. Чайку в ладошке. Помнит упоенное молчание, которое никто не торопился нарушать, помнит, как к шуму волн присоединился шум дождя. Это в средней полосе России дождь 25 декабря кого хочешь удивит, а для Калининградской области ливень с неба посреди зимы – привычное дело. Ксюша на данное обстоятельство даже не обратила внимание: все ее эмоции, все ее изумление были отданы моменту, который еще утром того дня она не смела себе вообразить. В ее представлении об их отношениях такому моменту просто не могло найтись места, в ее блеклом в то время представлении о собственном будущем им больше не было места в жизнях друг друга. — Ты не замерзла? —пробилось сквозь ее забытье тихое и озадаченное. И Ксюша очнулась. Обнаружила вдруг, что на улице стало совсем темно: лишь тусклые фонари на набережной, висящий в небе блин луны, фары редких машин – и всё. Решительно мотнула головой. Какая разница, замерзла или нет? Главное – он рядом, главное – многоточия стали точками, главное – сердечные раны затягивались в секунды, словно её в купель живой водой окунули. Он и был, и есть ее живая вода. Выныривать из Юриных теплых объятий, добровольно вытряхивая себя из оглушающего состояния счастья она оказалась морально не готова. Почувствовала, как он напрягся, шумно втянул носом воздух и выдохнул ей в макушку: не поверил. В следующий момент, разжав руки, коснулся тыльной стороной ладони кончика ее носа: — Холодный, — заключил задумчиво. — Ксения, простыть в собственном отпуске – это фиаско, тебе не кажется? Ветер усилился. Официантка, время от времени словно бы ненароком попадавшая в их поле зрения, заметив, что парочка, наконец, отмерла, решилась в очередной раз попытать удачи: — Что-нибудь закажете? — задорно поинтересовалась она, припорхав к столику. Оба синхронно отрицательно покачали головами. Ксюша не знала, о чем думал в тот момент Юра, но ей вовсе не о еде думалось. Наваждение рассеялось, и ее голову в тот же момент одолела куча-мала вопросов, каждый из которых прибивал к земле. — Что теперь…? — прошептала управляющая отеля «Гранд» в пуловер, еще крепче сжимая кольцо рук вокруг его торса. Бывшая управляющая. Она же накануне заявление об увольнении Федотову лично в руки всучила. Лев Глебович, конечно, сказал, что подпишет лишь после отпуска, но ведь кто его знает? Его настроение меняется, как погода в Исландии – раз в пять минут ровно. Может, и передумал уже. А если так, то… Юра? Вот он, приехал, а теперь? Теперь что? Как им тогда дальше? Как она его отпустит? Никуда она теперь его не отпустит! А как? — Теперь… — эхом отозвался он, — Ксения, где здесь Reception? Мне нужен номер. «Что…?» Резко вскинув голову, Ксюша во все глаза уставилась на Юру. Потеряв дар речи, не могла вымолвить ни слова, не знала, что и думать. Точнее, что думать, она как раз-таки прекрасно знала: вихрь новых вопросов закружился в мозгу, и осознание причины вызвало внезапный приступ удушья, к горлу подкатила тошнота. Только что жизнь искрилась яркими красками, и вдруг все эти краски выцвели и обратились черно-белым монохромом, объемы исчезли, уплощаясь, и теперь глаза видели перед собой не мир во всем его великолепии и всей многогранности, а лишь линии его и штрихи, пятна и контуры. Она что, все не так поняла? Зря себя обнадёжила? Впрочем, официантка, на глазах которой они в обнимку просидели на этом диванчике незнамо сколько времени, тоже на доли секунды зависла. — Вам нужен… номер? — искренне недоумевая, переспросила она. Ресницы запорхали удивленно вверх-вниз. — Отдельный? «Зачем тебе номер? Ты зачем приехал? Мы что, по-прежнему друзья?!» — Ты остаешься? — хрипло выдохнула Ксюша. Тот единственный вопрос, поганой метлой в одно мгновение выметший все остальные из ее головы, застрял на губах – не озвученный. — Лев расщедрился на несколько дней отпуска, — ответил Юра просто. — Так что тебе от меня не избавиться. Так и где тут стойка? Немыслимо! Он хоть понимает, что творит? Что он с ней творит? Зачем приехал?! — Чтобы попасть к Reception, Вам надо вернуться на улицу и подняться по лестнице, от выхода направо и за угол, — пролепетала официантка, и голос ее при этом звучал так неуверенно, словно это ее первая смена. Юра покосился на Ксюшу – с таким сомнением в глазах, будто взвешивал, стоит ли на пару минут оставить ее одну, или она сейчас опять куда-нибудь сбежит. Судя по тому, что градус этого сомнения с каждой миллисекундой рос, на лице у нее очень многое было написано. И, честно сказать, не то чтобы мысль сбежать в этот самый момент не промелькнула в Ксюшиной голове – еще как промелькнула. А вот в его усталом взгляде поди попробуй что считай. — Ладно, — нехотя поднимаясь с диванчика, пробормотал он. — Я быстро... А пока, —обернулся Юра к официантке, — сделайте девушке чай, пожалуйста. С облепихой и медом. Довольно холодно. — Хорошо, — пискнула та, и через пару мгновений Ксюша услышала звук его удаляющихся шагов, услышала стук каблучков по плитке. Лица официантки она не видела: отвернулась в сторону моря, пряча от мира бурю собственных чувств, погружаясь в пучину неизбывного отчаяния и пытаясь совладать с собой. Нет, он что, правда серьезно? Отдельный номер? Это как трактовать? Да как хочешь! Наверное, как то, что они просто офигенные… друзья! Настолько офигенные, что он сорвался за ней, как только понял, где искать, чтобы не дать ей натворить глупостей типа увольнения. Он что, два плюс два в светлой своей головушке за эти дни не сложил? Наверняка же сложил, уж он-то сложил, а раз так, то большей жестокости, чем заявиться к ней сюда «по-дружески», нельзя было и придумать. И она даже догадывалась, кого за сданные явки и пароли «благодарить». «Это был просто поцелуй». «Просто. А ты что подумала?» Пока Ксюша, собирая остатки сил, цеплялась за логику как за спасательный круг в попытке в очередной раз не сойти с ума, официантка вернулась с чайником чая, тихо-тихо, как мышка, налила заварку в кружку и также тихо удалилась. Керамика быстро нагрелась и жгла ладони, но Ксения обхватила чашку крепче, подсознательно пытаясь переключить внимание с одной боли на другую. Юрина забота пахла облепихой с медом. Чем пахла ее боль? Тоже облепихой. С медом. Казалось, в захлестнувшей ее волне эмоций она вот-вот просто захлебнется. Если сейчас же не выплеснуть их куда-то – захлебнется как пить дать. Резким движением поставив кружку на стол, Ксюша вскочила с дивана, бросила в сторону наблюдающей за ней девушки раздраженное: «Я у себя, если будут спрашивать, передайте, пожалуйста» и, перескакивая через ступеньку, побежала в номер по лестнице, утопленной в глубине веранды. Ей был нужен ее блокнот! Юльке она всё, что думает по поводу этой дурацкой выходки, предъявит завтра. Спустя пять минут – она услышала, несмотря на вату в голове, ведь все это время провела, упершись в пустой лист отсутствующим взглядом и отчаянно вслушиваясь в звуки окружающей среды, – по коридору раздались легкие шаги, где-то правее хлопнула дверь. Спустя двадцать – снова хлопнула, вновь шаги. Мимо. Она не понимала, радоваться или негодовать. Спустя пару секунд послышался стук в один из соседних номеров, возможно даже в Юлькин, приглушенные голоса, ничего не разобрать. Спустя еще полминуты стук раздался уже в ее собственную дверь. Три коротких – с паузой между вторым и третьим. Тук-Тук-Тук-Тук-Тук-Тук… …Она обречена. Он обрек ее на вечные муки! Она на это не подписывалась! Она пыталась спастись! И скажет ему об этом прямо сейчас! Отбрасывая блокнот на столик, подскакивая из кресла, в котором устроила себе гнездо из пледа и подушки, кидаясь открыть, только об этом подумать и успела. Распахнула настежь, уставилась гневно на пахнущего отельным гелем для душа, взъерошенного, подевавшего куда-то свою трехдневную щетину, голубой джемпер и уверенность врача, прикусила губу, открыла рот, чтобы все-таки «всё» сказать, и даже указательным пальцем перед носом его взмахнула. — Я кое-что забыл. Вот это еще очень хорошо помнит Ксюша. Пожалуй, последнее, что она помнит действительно хорошо. И усмешку – лишь самую малость виноватую. И легкий прищур потемневших глаз. Кажется, успела мысленно спросить его язвительно: «Да что ты?! Неужели совесть?!». Может, вопрос этот прямой в ее глазах плескался, может, и в самом деле все на лице ее отражалось, только ничего озвучить ей не дали, и вообще ничего больше из того вечера она не помнит. Его широкий шаг вперед, свой, неуверенный, – назад. Свет померк, и огромный мир схлопнулся до ощущений. Никакие они не друзья. Ясно же было всё еще там, на диванчике. Друзья не целуют так, словно завтра ни для кого из них не настанет, не доводят до мгновенного помрачения рассудка одними лишь касаниями ладоней, не выдыхают имя в губы, не прижимают к сердцу так, будто чувствуют твое желание – раствориться, взмыть, ведь притяжение перестало существовать – и боятся отпустить. Друзья так себя не ведут. Где вы видели таких друзей? Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук!!! . . . Как Ксюша не пытается вспомнить, а детали того вечера и ночи в ее памяти так и остались покрыты туманом: душа вырвалась из тела, отвесила шутливый поклон и устремилась в астрал в тот же миг, как лопатки коснулись холодной стены, как она вновь почувствовала на губах его сухие губы, как вновь ощутила тот самый вкус, ту самую силу, что однажды уже свели ее с ума в одно мгновение. Разница между арбатским клубом и номером в зеленоградском отеле в свободе – она стала свободной, действительно свободной птицей; мысли вспорхнули с насиженных мест и разлетелись переполошенной стаей. В таком состоянии ты не вспомнишь не то, что детали – не вспомнишь, как тебя зовут, мать родную, родного отца. Помнит полную свою беспомощность и слабость, сменившуюся обуявшей жаждой, помнит, как желание, сдетонировав, охватило нутро языками пламени – до безумия, до трясучки. Помнит, как сама себя испугалась. Забудешь такое… Больше полугода с тех пор прошло, а эффект каждый раз один и тот же: она теряет себя в момент, когда его губы касаются чувствительной кожи под мочкой уха, когда пальцы зарываются в волосы, когда ладони бегут по ее спине. Вжимается в него всем телом, пытаясь просочиться в каждую клеточку, захватить его всего, целиком, выпить, вобрать в себя до последней капли. Обрести. Крылья. Мечту. Веру. Любовь. Счастье. Мир в душе. В один момент. Все, что ей для этого оказалось нужно – обрести единственного человека. Его. Люди любят поговаривать, мол, как мало для счастья надо. Возможно, но ее собственное, безграничное, безбрежное счастье обошлось ей очень дорого. Он – не мало, он – очень много, вообще всё, что есть. Ей для счастья нужно было всё, что есть; чтобы парить чайкой над водой, ей нужен был он. И сейчас, вспоминая тот вечер в маленьком номере зеленоградского отеля, Ксюша понимает, что в обмен на него без раздумий отдала бы всё, что угодно. . . . Это сейчас он уронил себя на кровать, загреб ее в охапку и уснул через две минуты, а тогда они полночи друг друга терзали. Она кусала подушку, его плечо, чтобы Юлька через номер их не слышала. А растерзав, вот так же лежали, только нос к носу, успокаивая дыхание и вглядываясь в глаза напротив; она шептала, что не понимает, зачем ему понадобился номер, она все равно никуда его не отпустит. Он улыбался ей в губы и в полудреме бормотал что-то про то, что не хотел давить, что-то про старомодное воспитание и про то, что это мужчина приводит женщину к себе, а не наоборот; про то, что программа не выполнена. «Какая программа?» — спрашивала она недоуменно. «Ну как какая? Кино, цветочки, прогулки под луной, серенады под окном…». Даже в дреме умудрялся шутить. «Юр, прекрати…». Что уж теперь… Ей с ним «кина» и так с лихвой хватило, достаточно, насмотрелась. «Завтра в кино…», — пообещал, прижимая крепче и проваливаясь в сон. А она еще час лежала с широко распахнутыми глазами и прислушивалась к биению его сердца. «Тук… Тук… Тук…». Не могла поверить, что это происходит с ней. На завтра им вновь оказалось не до кина, ведь лучшее кино – это бьющая родниковым ключом жизнь. Чистым, свежим, прозрачным ключом, из которого хочется пить и пить, утоляя казавшуюся извечной жажду. Так что на завтрак они спустились после обеда – и Ксюша поймала на лице той самой официантки ничем не прикрытую торжествующую улыбку, которая не сходила с ее губ все то время, что они просидели на веранде. К ужину Ксюша переехала к нему: Юра перенес ее вещи в свой номер – просторный, двухместный, не тронутый ночной бурей. По ее небольшой комнате, предназначенной для одного, словно Мамай прошел. Хитрец. Двухместный, значит, выбрал. Знал. На третий день очнулись, вспомнили про Юльку и Ксюшин телефон. Надо было видеть его изумленное лицо, когда она, спохватившись, что вторые сутки ничего не слышит от Комиссаровой, при нём свой смартфон доставала: шкаф – уже в его номере, чемодан, отсек для белья, косметичка и – вот он, гаджет, сиротливый, выключенный, чтобы ни одна живая душа ее не тронула. Ксюша готовилась тогда переживать черное время. Четыре дня пролежал там. Молча наблюдая за ее манипуляциями, Юра издал какой-то странный хрипящий звук и запустил пальцы в волосы, обхватив голову ладонями. — Как из сказочки про Кощеево яйцо, — простонал он, исподлобья следя за тем, как Ксения вновь складывает косметичку в отсек для белья и убирает чемодан в шкаф. Ксюша лишь плечами пожала. Теперь всё это казалось ей очень незначительным и бессмыслицей, прошлое – очень далеким, каким-то ночным кошмаром и вообще неправдой; осталось лишь настоящее, солнце, кричащие чайки над Балтикой, он и она. — Юлька то же самое сказала. Ну да, этот телефон смерть моя и есть. Точнее, был. Я все порывалась тебя разблокировать. — Я уж понял… Прости меня. Я… Я не хотел на тебя давить, хотел, чтобы ты сама определилась, мне всё казалось таким очевидным, а ты думала и думала, я не понимал, почему, о чем тут думать вообще, и… Не отдавал себе отчет в том, что говорю и делаю. Ты уехала, и я там чуть с ума не сошел. Без тебя всё не то, Ксюша. Всё стало пустым и лишенным смысла. Она замерла там, у шкафа. Услышанное несколько секунд назад успело десяток раз прокрутиться в голове. «Всё стало пустым и лишенным смысла». Эти слова звучали не как извинение. Они звучали, как признание. Никто никогда не говорил ей ничего подобного. Он первый. Для него она – значит. Вот он – какой есть, с собственным прошлым и представлениями о мире; черствый, отстраненный и колючий для чужих, с ассортиментом защитных масок в кармане. Чувствующий, как и остальные. Просто человек. Все, что он говорил, все, что делал и делает – как умеет, – буквально кричит о том, что она для него действительно, взаправду значит. Фактически всё, но имеющий уши да услышит, имеющий глаза да увидит. Проблема в том, что люди боятся сильной душевной боли и позволяют этому страху оглушить себя и ослепить. Немееют. Прячутся за масками, отчаянно скрывая истинные чувства. Пускаются в бегство. И почва, на которой могли взойти прекрасные цветы, иссыхает, остается одна лишь пустота, вакуум, испещрённая трещинами земля, на которой больше ничего не взойдет. И не узнаешь, что мог бы вырастить, если бы не прятался от других и не бежал от себя… Подошла близко, обвила руками шею: — Почему люди бывают такие дураки? — выдохнула. — Боятся. Ксюша кивнула согласно: этой боли она тогда боялась, как чумы. Боялась, что еще чуть-чуть – и просто себя не соберет. — Да. И я тоже. Очень. И ведь ничего этого могло бы не случиться, если бы кое-кто, — она шутливо ткнула его пальцем в бок, прижимаясь сильнее, — не притворился спящим там, у тебя на даче… А кое-кто смелее делал массаж. — Так и знал, что ты мне тогда не поверила, — усмехнулся Юра. — Между прочим, это было то еще испытание. Я к тому моменту еще не успел толком себя понять, но уже точно знал, что наша дружба мне дороже удовлетворения сиюминутных порывов. Хотя, знаешь, может, если бы ты наутро той солонкой в голову бы мне таки запустила, дурь бы выбило и меня бы все же озарило. Пораньше… — Ах, вот так! Я, вообще-то, хотела ее над твоей тарелкой опрокинуть! — засмеялась Ксюша. Там, в зеленоградском отеле, ей почему-то стало смешно, а на даче у него было вовсе не до смеха: она полночи слушала через стенку, как он ворочается, полночи надеялась, что все-таки придет. И не дождалась. — С другой стороны, сильнее всего ценишь то, за что приходится побороться, да? На этом разговор был окончен, потому что в следующее мгновение Юра вдруг перехватил ее руки, схватил в охапку, и уже через несколько секунд она обнаружила себя на кровати в горизонтали, а его – над собой, хитро усмехающегося. Эти дни они вели борьбу, в которой он раз за разом уверенно одерживал верх. В которой не было проигравших. — Надо было опрокинуть, Ксюша… Кстати, о массаже. Знаешь, я тоже вполне неплохо умею его делать. . . . Неплохо? Юра покривил душой. Скромненько умолчал о том, что делает его как бог. Это был самый изумительный массаж в ее жизни. Все лучшие массажи в ее жизни сделаны им. И, по сути, все они оказывались лишь прелюдией к десерту. Начинаясь весьма благонравно, заканчивались они разметанными простынями, отсутствием сил в мышцах, пересохшими, истерзанными губами, сумасшедшим сердцебиением, онемевшими пальцами, выступающей на коже водой, вскипевшей кровью, струящимся через позвонки теплом. Возможно, заканчиваться они могли бы и иначе, но под его горячими руками она ничего не могла с собой поделать, тело само стремилось им навстречу, дыхание само учащалось, в конце концов превращаясь в шумные выдохи и нетерпеливые стоны. Мысли вымывало из головы, она оставалась совсем пустой, и Ксюша полностью отдавалась предвкушению его следующего действия, следующего движения, секунды, когда его терпению придет конец. В общем, реакция ее была слишком откровенной, чтобы оставаться незамеченной. Юра видел всё. И каждый, каждый раз – не было еще такого, чтобы над ней сжалились раньше времени – доводил ее до исступления, медля. В эти моменты он абсолютно никуда не торопился, ему эта игра нравилась. Нравилось угадывать ее желания, нравилось пускать сильные пальцы по внутренней стороне бедер и под живот, задевать кружево белья и крайне чувствительную кожу под ним, непрозрачно на-ме-кая на то, что ее ждет дальше. Нравилось изводить ее, покрывая поцелуями позвонок за позвонком – от шеи вниз, и еще ниже, и еще… Переворачивать на спину и невозмутимо продолжать эту сладкую пытку касаниями, к которой добавлялась пытка взглядом. Даже когда лицо его меняло свое выражение с довольного и расслабленного, и на нем ясно проступало всё, о чем он сам в этот момент думает, он продолжал, пока она сама не показывала: хватит! Пока судорожно не хватала его за руку, умоляя прекратить ее истязать и просто взять свое. Пока не притягивала к себе, обхватывая ногами за бедра и впиваясь в губы, чувствуя себя при этом каким-нибудь неделю пересекавшим пустыню путником, припадающим, наконец, к воде. Или пока уже собственные пальцы не начинали жить своей жизнью. И тогда… Один раз Ксюша решила проверить собственную выдержку и продержалась почти час. Он снова выиграл, кто бы сомневался, но кончились ее эксперименты над их самообладанием жертвами среди хрупких предметов интерьера. И было абсолютно плевать, кто там их за стенкой слышит и что думает. В тот же день, когда она на себе узнала, насколько «неплохо» он делает массаж, ее хватило, по ощущениям, минут на пять, максимум – на десять. Это необыкновенное чувство – желание не только обладать, но и отдавать. И принадлежать. Свободная птица, ему она хотела принадлежать. И не только в моменты полного единения, не только когда они себя друг другу вверяли, хотя тогда желание было особенно острым. Всегда. С той самой секунды, когда он шагнул через ее порог, и весь мир схлопнулся до ощущений. Хотела, чтобы все вокруг видели – мужчины и женщины, близкие, знакомые и незнакомые – она принадлежит ему. Чтобы сам он – приверженец свободы во всех ее проявлениях – заявлял миру, что эта девушка принадлежит ему, чтобы сам ни секунды не сомневался. И это открытие в самой себе Ксюшу удивляло и пугало, ни с одним из своих мужчин ничего подобного она не испытывала. И вдруг оказалось, что она собственница – и еще та. Страшно… С тех пор, как он рядом, ей ничего не страшно. Во-об-ще. А нет, страшно. Страшно потерять. . . . В общем, так уж получилось, что телефон Ксюша в тот день включила лишь ближе к вечеру. И посыпалось! 25.12.2019 18:30 От кого: Рома: Надеюсь, ты будешь счастлива 25.12.2019 23:13 От кого: Юлька: Судя по тому, что я слышу, Юрчик твой номер таки нашел… Вчера 13:10 От кого: Юлька: Завгородняя, жизнь проспите! Вчера 13:12 От кого: Юлька: А вообще – черт с вами, заслужили Вчера 14:11 От кого: Папа: Доча, ну ты бы хоть иногда сама писала. Пришлось у Вали номер подружки твоей просить, ты же не отвечаешь на звонки. Вчера 15:30 От кого: Юлька: Что-то мне подсказывает, что больше я тебя не увижу))) Блинский блин, не думала, что можно так за другого человека радоваться! Кстати, папа твой мне звонил. Позвони ему. Вчера 18:50 От кого: Юлька: Твою мышь, Ксюха, твое молчание меня пугает… Ты там жива вообще? Что наш дохтор с тобой сделал? Вчера 18:59 От кого: Юлька: А, я забыла, ты же телефон заныкала! Короче, я умотала! Сказала бы «не ищи», но ты и так не будешь, я знаю)) Наслаждайся жизнью! Посмотрите хоть Косу, тут опупеть как красиво! Всё, до встречи на работе. Цем! — Кажется, Комиссарова слиняла, — возвестила расстроено Ксюша. Она чувствовала в тот момент свою полнейшую беспомощность и ощутимо больные уколы совести. — И завещала нам смотреть Косу… — Ммммм… — приподнявшись на кровати на локтях, Юра с интересом посмотрел на гаджет в ее руке. — Какие еще весточки из внешнего мира? Ксюша помнит, что поймала себя тогда на мысли о том, не хитро ли это завуалированная попытка выяснить, кто еще ей писал. Нет бы прямо спросить. Но нет, пожалуй, Юра был бы не Юра, если бы прямо спросил – в его понимании это же «давление», ограничение свободы. — Да никаких, — пожала она плечами. — Одно от Ромы, одно от папы и сто одно от Юльки. — И всё? — его брови удивленно взлетели вверх. И в этот момент она спросила себя, умеет ли он вообще ревновать? На имя бывшего не последовало никакой реакции. А раз так, тогда что его интересует? — Ну… Да… И всё. А что? Юра забавно поджал губы: — Ясно. Самое время для прогулок под луной. Что скажешь? А что она могла сказать? С Юрой – хоть к черту лысому в логово. И они пошли – пошли гулять по зимнему пляжу в десятом часу вечера, потому что да какая разница, куда, зачем и в какое время? Главное – кто рядом. В прошлой жизни, когда после ее нервного срыва он внезапно сказал ей бросать все и идти собираться, потому что они уезжают – непонятно куда, она пошла исполнять без лишних вопросов, руководствуясь ровно тем же принципом. Оказалось, что сидеть на пустынной набережной на лавочке фактически посреди ночи, вглядываться в море и молчать можно очень уютно, если согревают тебя руки любимого человека. И лишь когда Юра пошел к ближайшему павильончику за глинтвейном, Ксюша спохватилась – разблокировала его номер. С которого, как и можно было ожидать, по факту блокировки не пришло ровным счетом ничего. — Ты тоже звонил? — тихо спросила она, принимая из его рук большой картонный стакан с душистым напитком. Он посмотрел на нее очень внимательно и даже, кажется, немножко удивленно: — Раз пятьдесят, наверное. Потом дошло, — удивление во взгляде внезапно сменилось серьезностью. — Иногда до меня довольно туго доходит, Ксюша, но все же доходит, поэтому на всякий случай я тебя прошу: больше никогда так не делай. Оставляй тугодумам вроде меня маленький шанс… Смс отправляются в пустоту, а ты чувствуешь собственное бессилие, потому что не можешь сказать. «Ты уехала, и я там чуть с ума не сошел. Всё стало пустым и лишенным смысла», — зазвучал в голове его голос. Это просьба стала второй за всё время их знакомства. Первой и до этого момента последней была просьба перестать истязать себя на работе. — Прости… — Ксюша отвела глаза, в очередной раз осознавая, что больно было не только ей, снова вспоминая его взгляд на веранде, вновь ощущая собственную значимость для человека, значившего для нее всё. — Тогда и у меня есть просьба: ты можешь не бояться «давить». В разумных пределах. Показывай мне! Вот как сейчас! Иначе как мне понять, что тебя волнует? Люди же не умеют читать мысли. Если бы я хотя бы догадывалась, ничего подобного бы не случилось. — Мне часто кажется, что ты – умеешь читать мои. Хорошо, я попробую, — Юра прижал ее к себе крепче. — Но это не точно. Еще помолчали. С глинтвейном, в руках лучшего друга молчать все же очень уютно. Ей всегда было уютно с ним молчать. — Ты раньше видел Балтийское море? — вопрос, который она задавала себе по приезде в Зеленоградск, сам всплыл, Ксюше и правда было очень интересно. Ей казалось, он за свою жизнь видел очень много – куда больше, чем она. — Нет, не приходилось, — покачал он головой. — Считай, ты мне его открыла. Еще бы при свете дня посмотреть… — Может, завтра на Косу? — предложила она робко. Не то чтобы хотелось, но… — А то Юлька, если поймет, что мы так нигде и не побывали, в бараний рог меня скрутит. — А потом, может, и меня, — усмехнулся Юра. — Ты не замерзла? — тыльная сторона ладони вновь аккуратно коснулась ее носа, проверяя. Конечно же нет. Как можно замерзнуть, когда душе так тепло? Тук… Тук… Тук… Стучит… Его сердце стучит размеренно и спокойно. . . . Прошло больше полугода, он по-прежнему на нее не «давит». Кажется, это у него не в голове, это у него в крови. Но оба стараются. Она всегда оставляет телефон включенным, давая ему маленький шанс, а он позволяет ей видеть собственные эмоции. Главное же в любых отношениях что? Уметь слушать и слышать. Желание найти компромисс. . . . Так что к 28 декабря пришлось вспомнить про то, что в этих краях они, вообще-то, туристы. И то, кажется, пришлось лишь из-за чувства какой-то вины перед Юлькой, которая -дцать раз ей повторила, что грех приехать в Калининградскую область и уехать из Калининградской области, не увидев толком ничего. Юра ушел на разведку по району, пока она спала, и успел вернуться к ее пробуждению. С учетом того, что они вновь полночи согревали друг друга после вылазки в холод, вышло оно довольно поздним. Ксюша помнит: открыла глаза, потому что поняла, что его рядом нет, и увидела – сидит: в кресле, с туристическим буклетом в руках. Видно только ноги и макушку, остальное скрыто за огромной картой области. Недоуменно заскользила глазами по номеру, «споткнулась» об охапку белых тюльпанов в вазе и тарелку с зеленым виноградом и яблоками; сердце дернулось и почему-то защемило. — Доброе утро, — усмехнулся он, выглядывая из-за буклета. — Такое ощущение, что тут за месяц все не объехать. Но можно хотя бы попробовать… Или…? — в глазах появился характерный блеск. Кажется, Юра был готов на всё забить. — Одно другому не мешает, — хмыкнула Ксюша. Чуть покривила душой, конечно: эти несколько дней показали – еще как мешает! Тут или туризм, или… Три дня пронеслись, как несколько часов, а они за все это время только к пляжу выйти и успели. И ничего ей больше было не надо. — Как ты понял, что я не сплю? — У тебя дыхание изменилось. Во сне ты тихонько сопишь. Очень мило, кстати. Слушал бы и слушал… Уголок его губы пополз вверх: кажется, ему нравилась ее реакция. А она, реакция, была! Щеки вспыхнули, глаза округлились. Она не только сопит, у нее во сне в положении на спине еще и рот открывается. Боги! — Это – мне? — Ксюша смущенно указала взглядом на тюльпаны. — Очень красивые! Спасибо! Когда ты только успел? Юра лишь улыбнулся, не желая, видимо, придавать данному факту какое-то особенное значение или делать из него целое Событие или представление. — Я собираюсь немного наверстать упущенное, а то все у нас задом наперед. Так что подъем, соня, карета подана. Карета? Как в тех сказках про принцесс и принцев? И добрых фей? Видимо, вопрос этот вспыхнул прямо у нее на лбу, потому что Юра, сложив буклет в небольшую книжку и взмахнув им в воздухе, пояснил: — Машина у выхода. Нас ждет Коса! Но сначала – завтрак. В эти шесть дней жизнь ясно дала Ксюше понять, что в ней всегда может найтись немного места и для сказки. Зависит от того, что происходит у тебя внутри. Зависит от человека рядом. Зависит от того, готов ли ты сам воспринимать происходящее как сказку или принимаешь как данность. А туризм, кстати, прекрасно совмещается с хождением за руки, теплыми объятиями, мимолетными нежными или жаркими, когда невмочь, поцелуями на виду у всего честного народа и ворчливых бабушек, бурчащих себе под нос что-то из разряда: «Во молодежь пошла… Совсем стыд потеряли!». (Бабушек игнорируешь, усмехаясь в губы и крепче обвивая руками за шею). Более того, как выяснилось, впечатления от такого туризма куда ярче, их закручивает, вколачивая в память, вихрь самых разных эмоций. Просто живешь. Дышишь, чувствуешь, наслаждаешься, ценишь и благодаришь Вселенную за человека, который в эти моменты обнимает тебя со спины, укутывает в куртку от ветра, трогает нос, отпаивает горячим чаем и просто держит за руку. Открываешь сердце и любишь. Уже понимая, что у этого восхитительного чувства нет никаких границ. В общем, что-то они за оставшиеся дни посмотрели. Куршскую косу, Балтийск и Кафедральный собор в Калининграде, кирхи и один замок с гнездами аистов на разрушенных стенах; прошлись по Зеленоградску и пряжу Янтарного, усыпанному маленькими кусочками янтаря. Ксюша в Москву целую гроздь привезла. До кино 29-ого так и не добрались, хотя билеты были на руках – так уж вышло. Оба послали кино к черту, с трудом остановив себя в укромном уголке уютного ресторанчика, куда заглянули на ужин. Оба считали этот мысленный посыл в глазах напротив. Удивительное единодушие. Десять минут пути до отеля превратились в вечность. 30 декабря Ксюша получила сообщение от Льва, про которого за эти дни в своем оглушающем и ослепляющем счастье забыла напрочь. 11:30 От кого: Лев Глебович: Симпампулька, я надеюсь, отдыхаешь ты хорошо, потому что работы тебя ждет непочатый край – силы пригодятся! И Юрцу передай – его это тоже касается. И вообще, я не понял, где хоть одно совместное фото? Сториз с аистами мне смотреть не интересно. Пришлось отправить фото – попристойнее. На той карточке они на пляже, она уткнулась носом ему в шею, греясь. Достаточно красноречивый кадр, Федотов должен был остаться доволен. Осознание, что владелец отеля не принял ее заявление об увольнении, настигало медленно, но верно. Перезвонил Лев уже спустя двадцать минут – Юре. Ксюша хотела выйти на балкон, чтобы не мешать разговору, но он показал ей жестом, чтобы оставалась. «Да, Лев Глебович… Все в порядке. …Да, я всё помню, завтра возвращаемся, не переживайте. …Как здоровье? …Кто зубы заговаривает? Я? Я же ваш врач, все-таки. Я должен знать. …Послезавтра? …Да, я передам. Конечно. …Мы с Ксенией эту тему не обсуждали, но о намерении он мне говорил. …Всего доброго». Умеют мужчины лаконично мысли излагать. Положив трубку, Юра пристально посмотрел на замершую в кресле Ксюшу: — Чижов увольняется с 1 января. — Почему? — выдохнула Ксюша. — Потому что, судя по всему, в этом отеле к моменту твоего побега я остался последним прозревшим, Ксения. Он сказал мне, что давно все понял. Попросил дать знать, если я тебя найду, вернуть в «Гранд», потому что ты много в него вложила. И я с этим согласен – действительно, очень много. Пообещал в этом случае уволиться. Я за язык его не тянул, но и всерьез не воспринял. Лев Глебович только что все подписал. И ждет тебя… домой. Домой. «Домой» – в аэропорт – их вез тот самый таксист, что привез Ксюшу в Зеленоградск. Она тогда приняла у него визитку и никого другого видеть не хотела. Тогда этот добрый человек пообещал, глядя на нее в зеркало заднего вида, что всё будет хорошо, и ей почему-то очень хотелось, чтобы он увидел, что его предсказание сбылось – и очень быстро. Может, еще что хорошее предскажет. Водитель, заприметив на веранде двоих, расплылся в улыбке, осветить которой можно было бы, наверное, всю улицу. Удивительно, насколько неравнодушными могут быть, казалось бы, совсем чужие люди. Удивительные шутки выкидывает иногда жизнь: оказывается, и Юру он вёз, о чем тот сообщил Ксюше, когда его увидел. — Подлечила Балтика-то? — помогая Юре погрузить Ксюшины чемоданы в багажник, усмехнулся таксист довольно. — Вылечила, — ответил тот, нимало не стушевавшись. — Есть у вас еще прогнозы? Я бы послушал… Мужчина окинул их двоих оценивающим взглядом: — Конечно. У вас всё будет хорошо, всё как на ладони. Тут и Нострадамусом быть не надо. . . . И вот спустя полтора года знакомства и больше чем полгода как вышедших за рамки дружеских отношений у них всё еще всё хорошо. Даже слишком. Каждую ночь она засыпает под стук его сердца. Каждое утро просыпается в его теплых руках. Каждый день продолжает изумляться себе и благодарить жизнь. Каждый день боится, что рано или поздно этой сказочке придет конец. Но нет – его любимыми стикерами в мессенджере стали стикеры с котами всех пород и расцветок, мордами разной степени наглости и надписями разной степени угара (и где только их берет?). Он уже успел придумать имя их ребенку, когда ошибочно предположил, что она в положении. Но не признается, какое. Сказал, что имя – в обмен на положительный тест. Уже разок отказался ради нее от собственной клиники – у черта на куличиках. Получив решительный отказ, Лев покряхтел, прислушался к Ксюше и согласился, что под клинику можно отдать пустующие вокруг отеля площади. И теперь Юра загружен новым проектом, а Лев вдохновленно руководит финансовыми вливаниями, время от времени консультируясь и с ней. Она все еще живет в своей сказке, созданной для нее им – «никаким романтиком», как он когда-то сам про себя сказал. И с каждым днем на собственный счет лишь крепнут подозрения, что однажды без лишних сожалений она променяет работу на декрет и детей. При условии, что это будут его дети. Хотя бы двое. Двое маленьких копий его. «Шансы на голубые глаза всего пятьдесят процентов…», — с сожалением подумала Ксюша, проваливаясь в сон. — Ты не замерзла? — пробормотал вдруг любимый мужчина сквозь сон, трогая нос. Понял как-то, что она до сих пор не уснула, видимо, по дыханию. Видимо, не сопит. Обнимающая плечо рука крепче прижала ее к себе, вторая – нащупала край одеяла и накинула чуть ли не до подбородка. Он даже сквозь сон умудрялся о ней заботиться. Нет, она не замерзла, несмотря на то, что в летнем домике дождливыми ночами бывает по-настоящему холодно. Она не замерзла: с ним ей всегда тепло. Даже слишком. Тук… Тук… Тук… __________________ — Почему ты постоянно трогаешь мой нос? — прошептала Ксюша, зная, что он услышит. Юра улыбнулся сквозь сон: — Моя мама так делала, когда я был маленький. Проверяла, не замерз ли… Спи… Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук!