Клубника на десерт

18 января От Коула Джареду Сладость, можешь не напоминать мне, что лыжный сезон уже наполовину прошел. Я в курсе! Как и о том, что в этом году я ни разу не заглядывал в Колорадо. Я бы с радостью пообещал тебе скоро приехать, но боюсь соврать. Да и есть ли смысл приезжать, если самый горячий холостяк Коды теперь не доступен? Впредь будешь знать, как вступать в моногамные отношения со всякими злыми копами! В общем, мы с Джонатаном толком не виделись уже несколько недель. Со дня на день он должен вернуться, и я страшно рад. Знаю, ты обязательно попытаешься разглядеть в этих словах нечто большее, но поверь, сладость, все не так, как ты думаешь.

***

Я проторчал в Сан-Диего без малого две недели и все это время постоянно ловил себя на мыслях о Коуле. Было сюрпризом узнать, что в Финиксе, кроме меня, он больше ни с кем не встречается. Я с самого начала полагал, что, находясь дома, он видится и с другими мужчинами. Не только со мной. Разумеется, я не знал, сколько их и насколько регулярны их встречи, и желания это выяснить у меня ни разу не возникало. Во-первых, это было не мое дело, а во-вторых, я боялся узнать, каким будет ответ. Я и не осознавал, насколько сильно обеспокоен этим вопросом, пока не обнаружил, что ошибался. Еще я часто вспоминал, что чувствовал, когда удерживал и целовал его. И всегда возбуждался от этих воспоминаний, что в деловой командировке было не очень-то кстати. Много раз я порывался позвонить ему и попросить прилететь в Сан-Диего, но в итоге так и не набрался смелости. Идея принадлежала не ему, и я был уверен, что он откажется. В пятницу днем я вернулся в Финикс и, как только сошел с трапа самолета, сразу набрал Коула. – Привет, прелесть, – сказал он, подняв трубку. – Ты наконец-таки дома? – Да. А что? Ты скучал по мне? – Нисколько. – Значит ты не будешь возражать, если сперва я заеду в офис. – Прелесть, тебя не было двенадцать дней! Оно точно не может подождать до завтра? – Увы. Но я ненадолго. К пяти буду дома. – Ну, – сказал он, – все равно я сегодня вечером жутко занят. Позвоню тебе завтра. Может быть. – Хорошо, – согласился я, улыбаясь. Меня было не обмануть. Заходя в кабинет Маркуса, я все еще усмехался, как идиот, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы отложить мысли о Коуле и сосредоточиться на работе. – Заходи, Джон, – сказал Маркус. – Закрой дверь. – Да, сэр. – Джон, очень скоро у нас начинается вся эта хренотень с реструктуризацией, – заговорил он, когда я сел. – Старшим менеджерам по связям с клиентами позволено выбрать локацию по старшинству. Йенсен, Макдональд, Нгуен и Симмонс шли впереди, так что теперь твоя очередь. После нашей последней встречи я редко задумывался о реструктуризации, и сейчас все мои тогдашние опасения не только вернулись, но и усилились. Мысль о переезде мне активно не нравилась. В основном из-за Коула – вынужденно признался самому себе я. – Какие у меня варианты? – Юта, Вегас или Колорадо. – Черт! – вырвалось у меня. К счастью Маркус не был чувствителен к сквернословию. Обхватив голову руками, я закрыл глаза и сосчитал до пяти. Потом еще раз. А потом взвесил доступные мне варианты. Как и следовало ожидать, Аризона и три калифорнийские локации ушли первыми. Наилучшим вариантом из трех оставшихся был Колорадо – если б я мог уговорить себя, что это не станет шагом назад. Что касается Юты, то там было, конечно, красиво, однако для тех, кто не скрывал свою гомосексуальность, этот штат не годился. Возможно с моей стороны это было предубеждением. Возможно в Юте меня ждал теплый прием. Но рисковать мне не хотелось. А значит оставался город греха. – Джон, ты не обязан принимать решение прямо сейчас. Впереди выходные. Подумай, а в понедельник дай мне ответ, – сказал Маркус. На меня снизошло облегчение, хотя я сомневался, что два дополнительных дня на раздумья хоть сколько-нибудь облегчат мне муки выбора. В каком-то оцепенении я выехал домой. Всю дорогу я пытался убедить себя, что для тревожного трепета внутри нет оснований. Быть может, в Вегасе мне будет не так уж и плохо. За последние несколько лет я провел там немало времени и хорошо изучил город – по крайней мере, значительную его часть. Я знал, где поесть, хотя в местных ресторанах было слишком дорого, а Коул готовил намного лучше. Я знал, где находятся местные магазины, хотя ненавидел шоппинг. И я знал, куда пойти, если мне захочется секса. Хотя в данный момент не испытывал ни малейшего желания вновь попасть в любое из тех мест. Я не знал, что сказать Коулу. И, что еще важнее, не представлял, какой будет его реакция. Он мог расстроиться. Или предложить навещать меня – поскольку легко мог себе это позволить, – а мне в таком случае грозило стать его очередным «другом» на расстоянии. С другой стороны он с равной вероятностью мог отпустить меня и, недолго думая, найти мне замену. У меня не было уверенности в том, сумею ли я с этим справиться, если все закончится именно так. Добравшись до дома, я – несмотря на последние слова Коула по телефону – нисколько не удивился, когда увидел на своей улице его машину. Он оказался, конечно, на кухне, был как всегда босиком и нарезал овощи. Во время разлуки я думал о нем, не переставая, и все же радость от встречи была подпорчена перспективой в ближайшем будущем уехать из Финикса. – Вижу, ты оказался не так уж и занят, – сказал я, обнимая его со спины. Он напрягся, но уворачиваться не стал. – Решил, что смогу тебя втиснуть. Моя ладонь спустилась от его живота к паху, а губы коснулись бабочки у него на шее. – Во всех смыслах этого слова, надеюсь? – спросил я, и он рассмеялся. – Возможно. – Тут он, действуя по привычке, наконец оттолкнул меня. – После ужина. Я оставил его готовить, а сам ушел разбирать вещи и принимать душ. Увидев в ванной клубничный шампунь, я улыбнулся. Открыл его и понюхал, потому что этот запах дарил мне ощущение счастья. Но потом я вспомнил разговор с Маркусом, и мое сердце упало. Когда я вышел из ванной, меня встретил восхитительный аромат. Кажется, это было étouffée, одно из любимых блюд Коула, а значит пить нам предстояло риоху. Последовав за ароматом на кухню, я обнаружил там открытую бутылку вина и понял, что угадал. Устояв перед соблазном еще раз поцеловать его, я налил себе выпить и вместе с бокалом вернулся в спальню, чтобы закончить разбирать вещи. Уже допивая вино, я вдруг заметил, что пью испанское красное – любимое вино Зака – и машинально приготовился к боли. К сожалениям. К неизбежному приступу меланхолии. …Но на сей раз ничего не почувствовал. К полной своей неожиданности я обнаружил, что чувство утраты, которое на протяжении десяти лет охватывало меня при мысли о Заке, наконец-то ушло, оставив после себя только легкий, щемящий шлейф. Столько лет я с тоской оглядывался назад, а сейчас мне стало все равно. Я точно прозрел. Ощущение свободы было настолько ошеломляющим, что меня слегка повело. Я почувствовал, что мне по-настоящему хорошо. Хорошо от того, что в моей жизни есть Коул. Я ощутил, что так правильно. А потом, точно удар исподтишка, пришло понимание того, что скоро все кончится. Что в самом ближайшем будущем я перееду в другой штат. Что тогда будет? – Господи боже, – донесся из-за соседней комнаты голос Коула, – ты идешь, или мне ужинать в одиночестве? Я невольно улыбнулся. Никогда он не мог просто взять и сказать, что ужин готов. Нет, ему непременно надо было выразиться так, словно я был обязан сам о том догадаться. – Я немного занят, – решил я его подразнить. – Ну и ладно, солнце. Мне больше достанется. Конечно же я ничем не был занят и сразу присоединился к нему за столом. Ужин получился, как всегда, потрясающе вкусным, и я вспомнил о том, как он впервые кормил меня étouffée в Вегасе. Воспоминание согрело меня. Но заодно принесло на хвосте мысль о том, куда я скоро уеду. Один. Без него. – Ты собираешься сказать, что случилось, – заговорил он, выдергивая меня из размышлений, – или весь вечер так и будешь сидеть и кипеть под крышкой? И пусть он отчитал меня, будто ребенка, его слова заставили меня улыбнуться. – Я настолько прозрачен? – спросил я. – Как стекло. Я ненадолго задумался над тем, как подать ему свою новость, но вариантов было немного. Точнее, он был один: сказать прямо. – В нашей компании началась реструктуризация, и начальство попросило меня переехать. Коул ничего не сказал. По сути, он вообще никак не отреагировал, только стал совсем неподвижен. – Давно ты об этом знаешь? – в конце концов спросил он. – О том, что существует такая вероятность – несколько месяцев. Но точно все выяснилось только сегодня. Минуту Коул молчал, словно размышляя над моими словами, а потом его странная неподвижность внезапно исчезла, и он снова превратился в самого себя. – Куда переезжаешь? – Мне нужно выбрать между Колорадо, Ютой и Вегасом. – Полагаю, ты выберешь Колорадо. – Нет. – Почему? – удивился он. – Ты жил там. По-моему, это очевидный выбор. – Да, но… – Я не знал, что ответить. Говорить о Заке мне не хотелось. – Колорадо осталось в прошлом, и возвращаться туда я не хочу. И по его глазам я увидел, что он меня понял. Более того – ему стало приятно, что он сразу же попытался скрыть, быстро опустив взгляд в тарелку. Но я успел это увидеть. – Значит, остаются Вегас и Юта, – проговорил он. – И что в итоге: Сион или Город греха?**** – Наверное, Вегас. – Хороший выбор, солнце. – Он так и сидел, опустив голову и скрывая за волосами выражение своего лица. Я вдруг понял, что, если раньше он делал так постоянно, то в последнее время – почти нет. – Все удовольствия сразу куда предпочтительней вечной жизни, ведь так? До конца вечера эта тема больше не обсуждалась. Коул, не замолкая, непринужденно болтал, и у меня возникло ощущение, что он делает это намеренно – чтобы не дать мне вернуться к предыдущему разговору. Ближе к ночи он, как это часто бывало, заснул рядом со мной на диване. Когда я осторожно разбудил его, он последовал за мной в спальню и занял свою половину кровати – что было бы нормально, успей мы позаниматься сексом, но не проявить ко мне интереса в первую ночь после возвращения было на него не похоже. Проявлять инициативу я не стал. Лег на свою половину и выключил свет. Какое-то время мы лежали в темноте и молчали. По его дыханию было ясно, что он не спит. – Ты хочешь уезжать? – наконец спросил он. – Нет. – Но уедешь. – Это был не вопрос. – А что еще мне остается? Он молчал. Мне хотелось увидеть его лицо, чтобы получить какое-то представление, о чем он думает, но я знал: он специально выждал время и завел этот разговор в темноте. Чтобы скрыть от меня… что бы там ни было. – Не знаю, солнце, – в конце концов проговорил он. – Ты мне скажи: что еще тебе остается? – Ничего. – Если ты откажешься, то потеряешь работу? – Нет. – Нет? Тебя не уволят? Тогда в чем проблема? Зачем уезжать, если не хочется? – Иначе меня понизят. Последовала пауза. А потом он резко выпрямился, сел мне на бедра и навис надо мной, хотя в темноте ни он, ни я не могли разглядеть лиц друг друга. – Ты станешь меньше получать? В этом все дело? Придется потуже затянуть пояс? – Нет! – Я терпеть не мог, когда Коул заводил речь о деньгах. Он был до смешного богат, и его представление о том, сколько денег зарабатывают нормальные люди, было несколько искаженным. Иногда казалось, что в его воображении все, кто не был миллионером, находились в шаге от живущих на улице нищих. – Деньги у меня есть, – раздраженно ответил я. – И дело совсем не в них. – Ну, а в чем, солнце? Объясни так, чтобы я понял. Зачем делать что-то против своей воли только потому, что тебя попросили? Почему не выбрать вариант, при котором ты будешь счастлив? – Я не для того девять лет надрывал свою задницу, чтобы согласиться на понижение! Глядя мне в лицо, он замер. А потом внезапно скатился с меня. Переместился обратно на свою половину кровати, накрылся одеялом и, насколько можно было судить в темноте, повернулся ко мне спиной. – То есть, все? – раздраженно спросил я. – Тебе больше нечего мне сказать? Он вздохнул. – Солнце, ты принимаешь тени на стене за реальность. Я понятия не имею, как сделать так, чтобы ты повернулся и увидел свет. – И что, черт возьми, это значит? – Ничего. Спокойной ночи. В ту ночь я почти не спал. Мне хотелось разбудить его, заставить поговорить со мной. Заняться с ним любовью. Обнять. Но, как обычно уважая возведенные им стены, тревожить его сон я не стал. Утро прошло в напряженно-неловкой, формальной обстановке. Остро чувствуя всю неправильность происходящего, я загрустил. Мы словно стали чужими. Словно и не было тех восьми месяцев, что мы встречались. После завтрака он принял душ, потом, пока я сидел на кровати и наблюдал за ним, начал бриться и одеваться. Все это время он молчал, иногда настороженно на меня поглядывая, но в конце концов с драматическим вздохом повернулся ко мне лицом. – Господи боже, солнце, хватит кукситься. Выкладывай уже, что ты там хочешь сказать. Его бесцеремонность вызвала у меня улыбку. – Коул, мне нужно знать… – Я затих, не зная, как задать вопрос, что жил в моем сердце. Не зная, ответит ли он, или хочу ли я услышать его ответ. – Что именно, солнце? Я не мог смотреть на него, страшась увидеть в его глазах насмешку. Опустил глаза в пол и сказал: – Мне нужно знать, что будет с нами, если я перееду. Сначала он ничего не ответил. Мы оба замерли. Я был не в силах поднять глаза. Сидел и в полной тишине, которая, казалось, растянулась на целую вечность, смотрел на его босые ноги. Когда я уже готовился попросить его забыть о своем вопросе, он вдруг подошел ко мне, и я почувствовал, как на макушку мне легко опустилась его ладонь, а пальцы начали перебирать мои волосы. С его стороны это было настолько необычным жестом, что в горле у меня вырос ком. – Я не знаю, солнце, – сказал он. – Наверняка мне ясно одно: я живу здесь. И до Вегаса, и до Юты легко добраться. Но мой дом – в Финиксе. Я взглянул на него, надеясь увидеть в его глазах нечто, что могло бы помочь, но его стены остались незыблемы. – Ты хочешь, чтобы я остался? – Пожалуйста, не пытайся переложить это на меня. Уезжать или оставаться – ты должен сам решить, чего хочешь. – Ты мне не помогаешь. Скажи, чего хочешь ты. – Я хочу, чтобы ты выбрал то, что ощущается правильным. – Он убрал с моих волос руку и отошел в сторону – прочь от меня, как поступал всегда. – Я не могу помочь тебе, Джонни. Ты должен определиться сам.

***

Днем мне предстояло обедать с отцом. Я пригласил с собой Коула, но он отказался, и в ресторан я пришел один. Отец сразу пустился в разговоры о баскетболе и о том, чтобы через неделю-две сходить со мной на игру, потом поведал о своем парикмахере, у которого он стригся последние десять лет и который вышел на пенсию, и наконец завел речь об отпуске – на работе настаивали, чтобы отец куда-нибудь съездил, но куда, он не знал. Я же все это время думал о Вегасе. Мне потребовалось некоторое время на то, чтобы набраться храбрости и сказать слова, которые до сих пор я еще ни разу не произносил. По крайней мере, с шестнадцати лет – точно. – Папа, – в конце концов прервал я его монолог о том, стоит ему или нет записываться в тренажерный зал. – Мне нужен твой совет. Минуту отец рассматривал меня с совершенно ошарашенным видом. – Серьезно? – в итоге спросил он. – На нас что, надвигается апокалипсис? Я выдавил улыбку. – Насколько я знаю – нет. – Слава богу. А то я надеюсь перед смертью еще хотя бы раз позаниматься сексом. Какого черта? Отец никогда – ни единого раза – не заикался при мне о своей интимной жизни. Я почувствовал, что краснею, и, пока он не успел развить тему, ринулся в бой: – Помнишь, я говорил, что в нашей компании намечается реструктуризация? Несколько месяцев они раскачивались, но теперь процесс запущен, и мне предстоит решить, что делать. – Какой у тебя выбор? – Переехать в Юту или Вегас. – Колорадо я не стал даже упоминать. – Или остаться и согласиться на понижение. – Юта или Вегас? Невелик выбор. – Я знаю. – Джон, все очень просто. Ты хочешь переезжать? – Нет. – Тогда не переезжай. Свести всю мою жизнь к одному-единственному вопросу? Все было далеко не так просто. – Пап, я много и тяжело работал, – принялся объяснять я. – Девять лет. В одной и той же компании. Я пробился наверх с самого низа. Ты серьезно считаешь, что мне следует дать им себя понизить? – Никакие «они» тут не при чем, Джон. Это твое решение. Он умолк, ожидая ответа, а я не знал, что сказать. Я чувствовал себя измученным и разбитым. Мне хотелось перенестись домой, забраться под одеяло и спать, пока все не закончится. – Джон, – наконец заговорил он, – мне кажется, что в твоем случае все сводится к выбору между счастьем и честолюбием. Ты можешь разрешить управлять собой честолюбию. Бросить свою жизнь в Финиксе и погнаться за очередным повышением. А можешь забыть обо всем и делать то, что приносит тебе счастье. – Он повел плечами. – Лично мне хочется, чтобы ты остался. Но речь тут не обо мне. Я не мог даже смотреть на него. Уставился в стол и сказал: – Не думаю, что хочу уезжать из Финикса. – А что думает Коул? Я закрыл глаза в попытке вытеснить из головы и из сердца хаос. – Не знаю. Он не говорит. Мгновение тишины, а потом отец негромко сказал: – Это хорошо. – И чем, интересно, это хорошо, папа? – раздраженно отозвался я. – Если он никак мне не помог. – Тем, что он не стал использовать твои чувства к нему – или свои к тебе, – чтобы навязать свое мнение. Он дал тебе возможность принять решение самому. – Отец пожал плечами. – По-моему, это замечательно. – Я не хочу уезжать от него, – вымолвил я, и с моих плеч упал груз, о котором я если и подозревал, то смутно. Было таким облегчением произнести это вслух – и наконец признать, что главным фактором моих мук являлся именно Коул. – Все настолько серьезно? – Нет, – сказал я. – Пока что. Но я чувствую, что, кажется, стою на верном пути. Чего со мной не было уже очень давно. И я хочу узнать, куда этот путь ведет. – Отец отвернулся и уставился на какую-то точку за моим левым плечом. – Неужели это настолько плохо? Вздохнув, он снова встретился со мной взглядом. – Нет, – ответил он мягко. – Не плохо. Если бы ты оставался только ради него, я, может, и сказал бы, что ты поступаешь глупо. Но, Джон, здесь твой дом, и я… – Чтобы продолжить, ему пришлось опустить голову. – Джон, ты – все, что у меня осталось, и я не хочу, чтобы ты уезжал. Но я знаю, что в таких делах нельзя принимать в расчет постороннее мнение. Если оставаться, то ради себя. И если уезжать – тоже. Не отбрасывай свою жизнь просто потому, что кто-то от тебя это требует. – Я не знаю, что выбрать. – Прекращай так напряженно об этом думать. Ты пытаешься сделать выбор, основываясь на логике, но некоторые вещи логикой не измеришь. Я понимаю, это противоречит твоей рассудочности, – он пожал плечами, – но вот тебе мой совет: перестань думать. Выбери то, что ощущается правильным. – Коул сказал в точности то же самое. Качнув головой, отец улыбнулся. – Кажется, этот твой пирожок начинает мне нравиться.

***

Когда я пришел домой, то Коула там не оказалось, хотя я был абсолютно уверен, что остаток выходных мы по традиции проведем вместе. Я позвонил ему и, когда он ответил, расслышал в его голосе осторожность. – Привет, солнце. – Ты вернешься к ужину? – спросил я. – Вряд ли. – Значит, увидимся завтра? – Нет. – Коул, ты злишься? Прости, если я… – Прелесть, я не злюсь. – Тогда в чем дело? – Маркус ждет от тебя решения в понедельник? – Да, – сказал я, не вполне понимая, куда он клонит. – Если хочешь, то в понедельник вечером я буду ждать тебя дома. – Почему мне нельзя увидеть тебя сегодня? – Потому что я не могу помочь тебе, солнце. Знаю, ты хочешь. Но я не могу. Нужно, чтобы ты сам решил, что для тебя правильно. – Но Коул… – начал было я, чувствуя себя брошенным, но он перебил меня. – Каким бы ни было твое решение, – сказал он тихо, – мы что-нибудь придумаем. Я вздохнул. Мне по-прежнему хотелось, чтобы он сказал что-то еще, но после этого обещания на душе у меня стало легче. Мы что-нибудь придумаем. – Хорошо, – сказал я. – Тебя будет ждать бокал вина и твое любимое болоньезе. – Я улыбнулся. Паста в его исполнении и впрямь была одним из любимейших моих блюд. – И еще, солнце. У нас с тобой страшно давно не было десерта, – добавил он, и к моей радости в его голос вернулись привычные насмешливые нотки. – Предупреждаю, в понедельник ты от него не отвертишься. Я рассмеялся. – От десерта? Да ни за что.

***

Остаток субботы и половину воскресенья я бесцельно слонялся по дому. Пока около четырех не позвонил Джулии. – Составь мне компанию? А я куплю пиво и пиццу, – сказал я, когда она подняла трубку. – Предложение, от которого невозможно отказаться, – ответила она, смеясь. – Через час буду. С пивом и пиццей мы сели друг напротив друга в гостиной. Сначала она рассказала мне новости о своем муже и детях – старший ходил в театральную студию, младший играл в футбол, а средний в основном бил баклуши. Затем заговорила о своем брате Тони, который не умел хранить кому бы то ни было верность, но всегда удивлялся, почему мужчины его бросают. Далее она поспрашивала меня о делах на работе, о Коуле и о том, что интересного мы в последнее время смотрели. И наконец спросила: – Тебя что-то гложет? – С чего ты взяла? – Она даже не озаботилась ответом. Допила свое пиво и открыла еще бутылку. И тогда я изложил ей свою дилемму. – А Коул с отцом повторяют одно: поступай так, как тебе покажется правильным, – подытожил я. – Но я понятия не имею, что делать. Довольно долго она сидела и молча меня рассматривала. Я даже заерзал под ее испытующим взглядом. – Вот, что я тебе скажу, Джон, – сказала она в итоге. – Мы разговариваем с тобой три часа. И всегда – всегда – при имени Коула ты улыбаешься. – Словно в подтверждение ее слов, я улыбнулся. – А при слове «Вегас», – тут я ощутил, как улыбка сползает с моего лица, – ты мрачнеешь. – Она пожала плечами. – Все просто. – Поставила пиво и встала. – Ты уходишь? – Мне пора домой, Джон. Но спасибо за ужин. – Не за что. – Дай мне потом знать, что ты выбрал. Она ушла, а я остался сидеть и размышлять над ее словами. Все было до нелепого просто, и, хотя основывать на этом свое решение казалось глупостью, Джулия была совершенно права. При мысли о переезде в Вегас внутри меня все завязывалось узлом. Я откинулся на спинку дивана. Закрыл глаза. И впервые за все время задумался об альтернативе. Запретив себе воспринимать понижение как позор, я начал думать о самой работе. Став младшим менеджером по связям с клиентами, я буду работать из офиса в Финиксе. Мне придется много отвечать на звонки, но в основном в пределах рабочего дня. Да, моя зарплата уменьшится. Но незначительно. Зато станет меньше командировок. Тут я остановился. Не просто меньше. Их вообще почти не будет. И узел в моей груди начал развязываться. Я почти всегда буду дома. Я смогу пользоваться своими билетами в театр вместо того, чтобы отдавать их Джулии. Я смогу чаще встречаться с отцом, что сделает счастливей и меня, и, что еще важнее, его. Завязать с командировками значило вернуться к нормальной жизни. И перестать половину времени просиживать на чемоданах. Быть может, я даже снова заведу кошку. А Коул… Я почувствовал, что улыбаюсь. Да. А Коул каждый вечер будет ждать меня дома. Я вспомнил, что чувствовал в пятницу, когда разбирал вещи. Насколько приятно и хорошо было вновь очутиться дома – с Коулом, который хлопотал на кухне. Я вспомнил свои ощущения настолько отчетливо, что в какой-то момент просто понял: так правильно. Джулия, мой отец, Коул – именно об этом они мне и говорили. Все действительно было очень просто. В понедельник я в прекрасном настроении выехал на работу, где озвучил свой выбор Маркусу. Он хоть и удивился, но заверил меня, что никаких проблем с этим не будет. Перемены должны были вступить в силу еще через несколько недель, и до тех пор мне предстояло по-прежнему много ездить. Но теперь я видел в конце тоннеля спасительный свет. После работы я вернулся домой и сказал о своем решении Коулу. И, хотя он постарался быстро отвернуться и спрятать свою реакцию, я успел увидеть на его лице облегчение. Мне было плевать на ужин. Я выключил плиту. Взял его за руку и отвел в спальню… И ощутил, что все правильно.