Клубника на десерт

19 июня От Коула Джареду Знаешь, теперь я понимаю наркоманов. Раньше мне было не понять, как можно заниматься саморазрушением, зная, что тем самым ты причиняешь вред не только себе, но и ранишь близких тебе людей. Мне казалось, что бросить невероятно просто. Всего-то и надо, что отказаться от следующей дозы. Просто остановиться. И все. Но, как со мной часто бывает, случилось так, что самонадеянность затмила от меня суть. Теперь, впрочем, я ее вижу. Каждое утро я говорю себе, что этот день будет последним. Каждую ночь, засыпая в его постели, я обещаю себе завтра же забронировать билет в Париж, на Гавайи или в Нью-Йорк. Неважно куда, лишь бы уехать из Финикса – и от него – до того, как все зайдет еще на шаг дальше. Но потом он вновь притрагивается ко мне, и моя решимость исчезает как дым на ветру. Ничего хорошего из этого не получится. Вот в чем суть, сладость. Ты знаешь, что я уже проходил этот путь и что в конце него, кроме душевной боли, ничего нет. У моей истории не может быть счастливого конца как у вас с Мэттом. Оставшись здесь, с ним, я скоро стану озлобленным и беспокойным. Это уже происходит, и я не могу остановить себя. Я становлюсь все более нервным и раздражительным. Очень скоро он больше не сможет терпеть меня и в итоге бросит. Но если я сделаю то, что должен – то, на что толкает меня моя натура, – конец будет таким же. Так или иначе я останусь один. Разве не мудрее, сладость, покончить с этим прямо сейчас? Разве не лучше смириться с тем, что моему счастью суждено быть уничтоженным? Завтра я уеду. Завтра я перестану откладывать неизбежное. Завтра я перестану лгать себе и ему. Завтра. Ты спросишь, почему не сегодня? Сегодня уже слишком поздно. Он скоро придет домой, на плите стоит ужин, а в холодильнике охлаждается бутылка вина. Он улыбнется мне, когда зайдет, а я притворюсь, будто то хрупкое и опасное чувство, возникшее между нами, может жить вечно. Еще один раз, сладость. Самый последний. Это все, о чем я прошу. Вот почему я теперь могу понять наркоманов.

***

Он разбудил меня посреди ночи, мягкими пальцами поймав меня за руку. Ничего подобного он раньше не делал. Я даже не сразу понял, что произошло. – Коул? В кромешной темноте спальни мне едва удалось разглядеть очертания его тела. Его лицо было не более, чем тенью. – Что такое? – Не ответив, он быстро переместился ко мне. Он никогда не стеснялся требовать секса, и я знал, что если бы он разбудил меня только за этим, то уже перешел бы к делу. Здесь было что-то другое. Что-то нехорошее и пугающее. Он был слишком тихим, слишком напряженным в моих руках. – Что? – прошептал я. Он весь дрожал. Он обнял меня и прошептал, мягкими губами касаясь моих губ: – Еще один раз, солнце. Все было нежно и медленно, и за все время он не произнес ни единого слова. Его дыхание было дрожащим, ноги крепко сжимали мои бедра, тонкие руки понуждали к движению. И когда в конце я поцеловал его, то почувствовал на губах слезы. Я замер, гадая, не показалось ли. Коснулся его щеки, ощутил под кончиками пальцев влагу, и у него перехватило дыхание. – Пожалуйста, скажи, что с тобой. Но он не ответил. Только покачал головой. Спрятал лицо у меня на груди и перестал сражаться. Что бы ни мучило его, он сдался, его трясло от безмолвных слез, и я не представлял, что делать. Я обнимал его, пока он не заснул, прижавшись мокрой щекой к моему плечу. Его дыхание пришло в норму, а я еще долго лежал без сна в темноте, чувствуя, как от дурного предчувствия болезненно сжимается сердце. Я сказал себе, что ничего страшного не случилось. Я сказал себе, что все будет хорошо. Около пяти я заснул. Когда же спустя два часа я открыл глаза, Коула рядом не было. Он ушел.

***

Сначала я подумал, что он отправился в магазин. Вдруг у нас закончился бекон или яйца. А может, решил сегодня не заниматься завтраком и вышел в кофейню купить латте. Я сходил на пробежку, ожидая потом обнаружить его на кухне. Однако, когда я вернулся, его там не оказалось. Меня это удивило, но по-прежнему не встревожило. И только стоя в душе, я вспомнил о том, что произошло ночью. Каким тихим он был. Его слезы на своих губах. Его шепот. – Еще один раз, солнце. И мгновенно я понял, что случилось что-то плохое. Беспокойство, охватившее меня ночью, когда он засыпал у меня на плече, переросло в полноценный страх. Я позвонил ему домой. Он не ответил. Позвонил на сотовый, и звонок сразу ушел на автоответчик. Как можно быстрее я оделся и поехал к нему домой. Когда он открыл мне дверь, его глаза были слегка покрасневшими и печальными. – Хочешь вина? – сразу отвернувшись, спросил он с фальшивой небрежностью. Словно все было нормально. Словно почва не уходила у меня из-под ног. – Сейчас и девяти нет. – Я знаю, который сейчас час, солнце. Могу смешать его с апельсиновым соком, если так тебе станет проще. – Я пытался дозвониться до тебя, но не смог. – Он молчал, упорно глядя куда-то в сторону. Ростки страха в моей груди превратились в полномасштабную панику. – Что-то не так? – спросил я. – Нет, – ответил он, но каким-то странным, неестественным, слишком тихим голосом, и за этим «нет» не последовало ничего, только напряженная тишина. Он по-прежнему не смотрел на меня. – Коул, я не знаю, что происходит, но, черт, ты очень меня пугаешь. Пожалуйста, скажи мне, в чем дело. Ему потребовалась секунда, чтобы ответить. Одна секунда, глубокий судорожный вдох, а потом: – Все очень просто, дорогой. Я уезжаю. И паника, которую я переживал, взорвалась. Сжала грудь, угрожая задушить меня, заставила сердце бешено заколотиться, и мне пришлось ухватиться за спинку дивана, просто чтобы мир перестал кружиться, пока я стоял в состоянии шока и онемело смотрел на него. – Ты бросаешь меня? – кое-как удалось вымолвить мне. – Я уезжаю из Финикса. Дыши. Я заставил себя дышать. Заставил себя сосчитать до пяти. Заставил себя думать. Он просто уезжает из Финикса, а не бросает меня. Это еще не значит, что между нами все кончено. – Сколько тебя не будет? – Пока не знаю, дорогой. – Куда ты поедешь? – Сначала в Хэмптонс. Потом, возможно, в Париж. За долю секунды – за удар сердца – моя паника уступила место чему-то более страшному. Чему-то уродливому. – К Раулю? Ты едешь к нему? – Нет, – прошептал он, и в его голосе были слышны слезы. – Я оказался недостаточно хорош для тебя? – бросил я резко и сразу увидел, какую боль причинил ему мой вопрос. Его плечи задрожали под тяжестью моего негодования. – Дело не в этом, – прошептал он, и моя сиюминутная злость растаяла, не оставив после себя ничего, кроме боли, непонимания и непоколебимой уверенности в том, что я не могу потерять его. Я закрыл глаза, с трудом удерживаясь от слез, что обжигали мне веки. Попытался проглотить застрявший в горле ком. Неужели все это происходило на самом деле? Ему было больно так же сильно, как мне, но почему, по какой причине? – Коул? – сказал я, открывая глаза, и он наконец повернулся ко мне лицом. Оно было мокрым, и по его глазам я понял, что не ошибся. Он вот-вот был готов сорваться. – Коул, – повторил я, уже умоляя, – поговори со мной. – Я должен уехать, – срывающимся голосом проговорил он. Я подошел к нему. Взял его лицо в ладони и попытался заглянуть ему в глаза, но он зажмурился, и тогда я начал сцеловавать с его щек слезы. – Так уезжай, – сказал я. – Но пообещай однажды вернуться. Пожалуйста, скажи, что ничего не кончено. – Оно должно закончиться, – произнес он. – Почему? У него вырвался глубокий судорожный вдох, и когда он открыл глаза, они были полны слез. – Джонатан. – Он заговорил своим настоящим голосом – негромким, безо всякой ритмичной певучести, какой он обычно пользовался. Нет, его голос не стал ниже. Он по-прежнему немного напоминал женский. И все-таки он стал другим – более мягким, пропитанным страхом. И это слово, мое имя, ранило меня сильнее, чем все слова до сих пор, потому что оно означало, что он говорит серьезно. – Скажи, ты поверишь мне, если я пообещаю ни с кем не встречаться, пока буду в отъезде? Меня может не быть и два месяца, и четыре, и шесть. Ты знаешь, как я жил в прошлом. Если я скажу, что, кроме тебя, у меня не будет других любовников, ты поверишь мне на слово? Я хотел сказать «да». Я хотел сказать, что не стану в нем сомневаться. Но как? Если он собирался отправиться на полгода на другой конец страны или света. Как мне поверить в то, что все эти ночи он проведет один? – Ну, а ты? – продолжил он вымученным шепотом. – Пройдет четыре месяца, я вернусь домой, но будешь ли ты ждать меня? Или к тому времени станешь делить постель с другим? – Не знаю, – признался я, и его слезы побежали быстрее. – Зато я знаю. – Он оттолкнул мои руки и отвернулся, вытирая глаза. – Либо ты начнешь подозревать меня в неверности, и это разъест наши отношения изнутри, либо устанешь ждать и найдешь себе кого-то другого. В любом случае однажды случится так, что я вернусь домой, и тебя там не будет. – Ты не можешь знать этого наверняка. – Могу, Джон. Я по себе знаю, что финал всегда одинаков. – Ты говорил, что никогда не пытался. – Я солгал, Джон. И пройти через это еще раз выше моих сил. Я взял его за руку и повернул к себе. – Коул, я не хочу, чтобы все заканчивалось. Пожалуйста, не делай этого. Я лю… – Не говори! – прошептал он, и его пальцы прижались к моим губам. В его глазах была паника. – Пожалуйста, не говори этого, – с мольбой в голосе повторил он. – Не надо. – Коул… – Мы не должны были заходить так далеко. – Коул, я не хочу, чтобы ты уезжал. Я не хочу, чтобы все закончилось. Прошу тебя, не надо. Я не верю, что у нас нет других вариантов. Его слезы закапали чаще, но он не делал попыток ни вытереть их, ни скрыть от меня. – Один вариант есть, – произнес он. – Хочешь его услышать? – Конечно. – Он тебе не понравится. – Посмотрим. Он не верил мне. Я это видел. Однако он все-таки сделал глубокий вдох и сказал: – Поедем со мной. – Куда? Он поколебался секунду, потом сказал: – Куда угодно. Мне пришлось задуматься над его словами, и как только я осознал их смысл, в груди у меня шевельнулся гнев. Отпустив его, я отступил назад и по его взгляду понял, что именно такой реакции он от меня и ожидал. – Ты имеешь в виду, забыть о работе и просто путешествовать вместе с тобой? – Да, – сказал он. – Коул, у нас уже был такой разговор. Я не стану ездить за тобой, как мальчик на содержании, и жить за счет твоей благотворительности. – Это не благотворительность, Джон. – Однако все подумают именно так. – Мой голос становился все громче. – Неважно, кто и что станет думать… – Как я смогу смотреть людям в лицо, Коул? – Будь я натуралом, общество только поощряло бы меня содержать свою жену. Как это… – Жену? – рявкнул я, срываясь на крик. Он вздрогнул, но я не остановился. – Ты этого от меня хочешь? – Ты неправильно понял. Я лишь хотел сказать… – Может, еще прикажешь ждать тебя по вечерам с ужином на столе? Или это останется твоей обязанностью? В таком случае не должен ли называться женой ты? – Он вздрогнул, и я понял, что больно ранил его. Но я был слишком зол, чтобы отказываться от своих слов. Он приблизился ко мне. – Джон, моей жизни позавидует большинство людей. Я волен ездить куда угодно. Делать все, что угодно. У меня больше денег, чем я когда-либо смогу потратить. – Дрожащей ладонью он коснулся моей щеки. – Мое единственное желание – разделить все это с тобой. Если только ты скажешь «да». Я любил его. Боже, я так сильно любил его, что можно было только удивляться, как у меня не разрывается грудь под давлением этой любви. Но я и помыслить не мог о том, чтобы согласиться на его предложение. Я не мог представить, что ничего своего у меня не будет, что я абсолютно во всем стану зависеть от него одного. – Я не смогу так жить. – Я постарался смягчить голос, но с тем же успехом мог ударить его. У него перехватило дыхание. Он закрыл глаза и отвернулся, но не раньше, чем я заметил, что именно он пытается скрыть. Это был стыд. – Коул… – Я потянулся к нему, но он отпрянул и, выставив ладонь, остановил меня. – Ты как-то спрашивал, почему я такой. Вот поэтому, Джон. Потому что именно этого люди и ждут от меня – жеманства и эксцентричности. Они потешаются надо мной, но еще в некоторой степени уважают за то, что мне плевать на их мнение. Но если выйти из этой роли, то у меня ничего не останется. Я трус и дурак, Джон. И я слаб. А показывать свою слабость это единственное, что мужчине-гею делать запрещено. – Я не понимаю… – Но он опять остановил меня. – Я бы хотел, чтобы ты ушел. – В его голосе был надлом. Он был почти настоящим, мягким и тихим, но рвался от слез. Но еще я расслышал в нем былую ритмичность, нотку насмешки, насильно возвращаемую назад. Он подошел к столу. Поднял бокал вина и опрокинул в себя то, что там оставалось. – Коул, мы можем об этом поговорить? Пожалуйста. – Говорить больше не о чем. – Момент, и когда он повернулся ко мне лицом, его манерность вернулась на место. Его стены сомкнулись наглухо. Он прислонился к краю стола и склонил голову набок, так что его челка слетела вправо, открывая глаза. На щеках у него еще поблескивали слезы, но глаза были сухими. – В пять часов у меня самолет. Где дверь, дорогой, ты, думаю, знаешь.