Клубника на десерт

22 июня От Коула Джареду Все кончено. В конце концов я это сделал. Я чувствую, что принял правильное решение. Жаль только, что это так больно. Мне его не хватает.

***

Неопределенное количество дней спустя меня разбудил звонок в дверь. Я не имел ни малейшего представления о том, какое сегодня число, день недели или время. Если верить часам, было около четырех. Накинув на голову одеяло, я попытался поскорее заснуть, пока в голове не закрутились мысли о том, что именно довело меня до этого состояния. Звонок прозвучал вновь. Отвечать не хотелось, но увы. Сон слетел, и на меня снова обрушилась реальность. Коул ушел. Вот почему я лежал в кровати с дырой в груди вместо сердца и стремился провалиться обратно в забытье сна. Кем бы ни был тот, кто стоял сейчас на крыльце и вытаскивал меня из моей добровольной комы, я точно знал, что это не он. Но никого, кроме него, я не хотел видеть. В дверь опять позвонили, и я, проклиная настойчивость неизвестного гостя, со стоном выбрался из постели. Нашел пару треников, потом подобрал с пола футболку. По пути к двери я мельком взглянул на себя в зеркало. Зрелище было жалким, и исправить это было нельзя. Я дня три не брился. И еще дольше не бегал. Расчесывая пальцами волосы, я попытался вспомнить, когда в последний раз принимал душ. Вчера? Раздался новый звонок. – Иду! – рявкнул я и, сдавшись, оставил свои волосы в покое. Все равно для того, чтобы замаскировать мое разобранное состояние, требовалось больше, чем причесаться. Я добрался до двери и распахнул ее. На крыльце стояла Джулия. В одной руке она держала контейнер с какой-то едой, а в другой – упаковку пива. – Бога ради, Джон, – сказала она, протолкнувшись мимо меня в дом, – иди умойся, а я пока разогрею тебе поесть. – Джулия, я правда не в настроении… – Не в настроении для чего бы то ни было, кроме как прятаться дома и в одиночестве упиваться своим несчастьем? – Именно. – Печально. Что ж, продолжай в том же духе, только сначала приведи себя в человеческий вид. Энергии спорить у меня не было. Я принял душ и влез в чистую рубашку и джинсы. Подумал, не побриться ли, но тут Джулия крикнула, что все готово, и тогда я выполз из спальни и сел за стол. – Когда ты в последний раз ел? – спросила она, поставив передо мной глубокую тарелку с чем-то неидентифицируемым. – Не знаю, – признался я. – Вчера, наверное. Она взъерошила мои волосы – как ребенку. – Ешь. А я пока запущу стирку. – Ты не обязана этого делать. – Я знаю. Заткнись и ешь, Джон. Я уставился в тарелку, стараясь не вспоминать, как для меня готовил он. Не думать ни о соте из омара, ни о чоппино, ни о том, какое к ним подходило вино. Я поднял взгляд на пустое место на противоположной стороне стола и, почувствовав, что вот-вот снова заплачу, запретил себе думать о том, где он сейчас и чем занят. Я заставил себя начать есть. В тарелке оказался вполне съедобный рис с курицей и чем-то еще. После третьей вилки я понял, что дико проголодался, и, вычистив тарелку, пошел за добавкой. Джулия была на кухне и мыла посуду. – Ты правда не обязана со мной нянчиться, – проговорил я, пока она накладывала мне вторую порцию. – Не волнуйся, я не возьму это себе в привычку, – сказала она. – Я здесь только затем, чтобы поставить тебя на ноги. Когда Джулия вышла из кухни, я как раз заканчивал доедать вторую тарелку. – Идем. – Мне вручили пиво, и я поплелся за ней в гостиную. Там она, поставив упаковку с пивом на журнальный столик, взяла банку и себе тоже. – Теперь рассказывай, что случилось, – сказала она, устроившись в кресле напротив дивана, где сидел я. Необходимость проговорить эти слова вслух тисками сдавила мне горло, и я смог ответить не раньше, чем трижды сосчитал до пяти. – Он ушел от меня. – Что ты сделал? – спросила она. – С чего ты взяла, что виноват был именно я? – С того, что ушел он, а не ты. Тут она попала в самую точку. Я открыл банку и за раз высосал половину. Пиво оказалось совсем слабеньким, и я подумал, что мне и целой упаковки не хватит, чтобы забыться. Хотя бы еще на одну ночь. – Ну? – сказала она, и я вздохнул. – Я правда не знаю. Мы не ссорились. Все было хорошо. Даже лучше. Все было так… так… Чтобы снова не удариться в слезы, я замолчал и, пока восстанавливал самоконтроль, успел допить свое пиво. – Ему понадобилось уехать, – наконец сказал я, открывая вторую банку. – Но он же вернется? – озадаченно спросила она. – Нет. Во всяком случае не ко мне. – Не понимаю. – Я тоже. – Чушь, Джон. Давай выкладывай. Я допил и второе пиво, начиная жалеть, что так плотно наелся. На пустой желудок оно смогло бы хоть чуть-чуть затуманить мои мозги. – У него слишком беспокойная натура, чтобы сидеть на одном месте. Он уверен, что все закончится, если он отправится путешествовать, а я останусь здесь. Что мне надоест его ждать, или же я начну в нем сомневаться. – И поэтому он ушел? – недоверчиво спросила она. – Да. – Я открыл третью банку, пообещав себе, что она будет последней. – Очевидно он решил, что лучше закончить все сразу, чем сидеть и ждать, когда оно начнет разваливаться само. – И других вариантов не было? Я чуть было не засмеялся. – Я задал ему в точности такой же вопрос. – А он? – А он ответил, что мой единственный вариант – поехать с ним. – Ну и какого черта ты не поехал? – с явным негодованием сказала она. – Джулия, мне не угнаться за его образом жизни. – На что он ответил… – Что готов содержать меня. – Джон, так в чем конкретно проблема? – В том, что это абсурд! – огрызнулся я. – По-твоему, раз он богат, мне надо было проглотить свою гордость и таскаться за ним, будто какая-то приблудная собачонка? – Дай-ка я проговорю это вслух. Он любит тебя так сильно, что предложил поддерживать тебя, лишь бы вы были вместе, так? – Вроде того. Но… – Но ты из гордости не согласился. – Как бы я смог потом по утрам смотреть на себя в зеркало? – Неужели это настолько позорно, – проговорила она неожиданно ядовитым тоном, – принимать поддержку человека, который тебя любит? – Когда ты способен обеспечивать себя сам? Да, позорно. И унизительно. – Прекрасно! Она со стуком поставила банку на столик. Встала и начала озираться, высматривая на полу свою обувь. – Почему ты сердишься? – Не знала, Джон, что ты такого низкого обо мне мнения! – не глядя на меня, сказала она. Ее сандалии нашлись где-то под креслом, и она наклонилась за ними. – Что? Я думал, мы разговаривали обо мне! – Меня, Джон, содержит мой муж. Значит ли это, что я опозорена? Ты считаешь, я должна чувствовать себя униженной, да? О черт. И почему мне не пришло в голову, что она может принять мои слова на свой счет? У меня возникло ощущение, будто я балансирую над пропастью на краю гигантской скалы, пытаясь найти, к чему прислониться, чтобы не упасть. Проблема была в том, что Джулия не собиралась давать мне на эти поиски время. – Джулия, это совсем другое дело. Она развернулась ко мне лицом. Одну сандалию она успела надеть, а вторую держала в руке. – Почему? – Потому что ты женщина. И по ее лицу мне немедленно стало ясно, что я выбрал неверный ответ. – Прости, что? – Ее голос взвился вверх. – А ну повтори, что ты сейчас сказал. – В смысле, нет, ты не женщина! То есть, женщина, конечно, но не такая, как все! – Она вытаращила глаза, и в них загорелась такая ярость, что впору было удивиться, как ее взгляд не испепелил меня. – Погоди, я имел в виду совершенно другое! Она наставила на меня сандалию. – Ну и говнюк же ты. – Джулия, я просто хотел сказал, что это разные вещи! Не потому что ты женщина, а потому что ты… ты… – Я осекся с чувством, что вот-вот сорвусь в пропасть. – Кто? – прошипела Джулия. Я хотел сказать «домохозяйка», но не знал, политкорректно ли употреблять это слово. Пока я ломал голову, подбирая ему замену, она ледяным тоном осведомилась: – Свиноматка, Джон? Не этот ли термин ты ищешь? – Что? Нет! Я вовсе не собирался… – Чушь! – С сандалией в кулаке она пошла в наступление. – Думаешь, ты лучше меня? Да, Джон? Так ты считаешь? – Нет! – Да пошел ты! – заорала она и подошвой сандалии больно шлепнула меня по руке. – Ай! Джулия, какого, блин, черта? Ничего подобного я не говорил! – Думаешь, твоя дурацкая гордость важнее любви? Тогда будь несчастным. Ты это заслужил. – Она наконец надела и вторую сандалию – я мысленно выдохнул, потому что теперь она не могла меня ею ударить – и подхватила со стола оставшееся в упаковке пиво, а потом забрала полупустую банку у меня из рук. – Ты идиот, – сказала она. И с этими словами ушла. Где-то минуту я стоял и пытался осмыслить, что за черт сейчас произошло. Потом сдался и вернулся в кровать.

***

Я не дал себе рухнуть обратно в ту яму, из которой меня вытащила Джулия. На следующее утро я встал и впервые за неделю отправился на пробежку, после чего помылся, побрился и вышел на улицу, где купил кофе и две порции пончиков. Стоя перед ее дверью, я слегка нервничал, побаиваясь, как бы меня снова не отлупили сандалией. Но когда Джулия мне открыла, вид у нее был виноватый. – Рада, что ты снова воссоединился с миром живых, – сказала она. – Благодаря тебе. – Она пожала плечами. – Как насчет пончиков? – спросил я, и она чуть-чуть улыбнулась. – Не откажусь. – Джулия, – сказал я, когда мы сели. – Извини. – И ты меня. – Я не хотел тебя оскорбить. – Я знаю. – Под «разными вещами» я подразумевал то, что ты тоже работаешь. Пусть за эту работу тебе и не платят, но я знаю, что она не из легких. Она снова пожала плечами. – Я не напрашивалась на сочувствие, Джон. У меня хорошая жизнь. Не пойми меня неправильно – да, бывает, мне кажется, будто я жонглирую с одной рукой, привязанной за спиной, но я отдаю себе отчет, насколько мне повезло иметь роскошь оставаться дома. – Джулия, клянусь, я не собирался произносить то слово. – Ты – нет, – сказала она. – А вот Тони… – Тони. Ее братец-гей, который жил в Калифорнии. – Пару дней назад мы разговаривали, и он использовал это слово. Я была так шокирована, что сразу повесила трубку. Я пыталась уговорить себя, что на самом деле он не имел в виду ничего плохого, но чем больше про это думала, тем сильнее распалялась. А потом, когда еще и ты завел речь о том, что не работать позорно… – Джулия, мне жаль. Я не хотел. – Знаю. – Вы с Тони после этого разговаривали? – Нет. – Она повела плечом, и ее голос зазвучал стесненно. – Знаешь, это ужасно несправедливо. Я ведь главный его защитник. Остальная родня с ним даже не разговаривает. Сколько раз я вступалась за него, и что получила в итоге? Обидную кличку. – Не глядя на меня, она покачала головой. – Я не понимаю. Мы все разные и измениться не можем, однако он почему-то считает, что я заслуживаю его презрения просто потому, что я не такая, как он. – Мне жаль, – снова промолвил я, не зная, что еще можно сказать. – Вот если бы я обозвала его за то, что он гей, он бы никогда не простил меня. – Джулия, – опасливо заговорил я, тщательно подбирая слова. – Не хочу снова показаться тебе говнюком, но мне кажется, что в нашем обществе быть женщиной-натуралкой и близко не так сложно, как мужчиной-гомосексуалистом. Она посмотрела на меня как на болвана. – Я этого и не утверждала, Джон. Это была правда. – Однако это не дает ему права вести себя как узколобый засранец. Я не особенно понимал, что на это ответить, потому что боялся опять ляпнуть что-то не то, и в итоге повторил в третий раз: – Мне жаль. Она улыбнулась. – Мне тоже. – Я прощен? – Да, – сказала она, доставая из пакета пончик. – Но ты все равно идиот. Тремя днями позже я встретился за ужином со своим отцом, которого после отъезда Коула избегал. Я знал, что он обязательно начнет задавать вопросы, и не представлял, смогу ли вынести такой разговор. – Я думал, Коул тоже придет, – сказал он, когда я сел. Отвечать было больно, но я был готов произнести эти слова. – Он ушел от меня. Какое-то время отец молчал. Просто сидел и смотрел на меня. – Жаль, – в конце концов произнес он. – Ты ведь считал его слащавым пирожком. Я же знаю. Он пожал плечами. – Ну и что. Это не значит, что он мне не нравился. – Потому что он приготовил мамин бефстроганов? Или из-за его кондо в Вейле? – Нет, Джон, – ответил он мягко. – Потому что с ним ты был счастлив. Мне пришлось опустить глаза в стол. Я не хотел, чтобы отец видел, как я плачу. – Да, – прошептал я. – Очень.