Не скучно

Шэнь Цинцю не боится темноты. Шэнь Цинцю не боится тишины. Шэнь Цинцю не боится холода. Шэнь Цинцю — горный лорд школы Цанцюн, пика Цинцзин, прославленный меч Сюя. Только вот он больше не чувствует себя Шэнь Цинцю. Смерть не страшная — искажение ци это даже не так плохо, как он думал. Да, невыносимо больно, и будь хоть кто-то рядом — они бы никогда не поверили, что гордый и величественный Шэнь Цзю может так жалко лить слёзы и выть сквозь зубы. Но всё закончилось очень быстро, так что да — смерть это не страшно. И даже ожидаемо с его вечными попытками прыгнуть выше своей головы, преодолеть собственный порог совершенствования. Наверное, Лю Цингэ будет смеяться, когда узнает. Хотя, скорее всего ему будет просто плевать — впрочем, как и всем. А, может быть, они и вовсе вздохнут с облегчением, избавившись от такой проблемы, которой он был. Ло Бинхэ будет рад — неожиданно со злой усмешкой думает Шэнь Цзю. Он бы в жизни не вспомнил про этого бесполезного щенка, если бы искажение не настигло его сразу после возвращения с наказания, где того подвесили и избили по приказу Шэнь Цинцю. Так что тварь, запертая сейчас в сарае, точно будет ликовать. Или не будет — с ещё большей злостью понимает он. Потому что, сколько бы он ни пытался превратить этого жалкого щеночка в волка — он предпочитал поскуливать у чужих дверей в надежде на человеческую милость вместо того, чтобы попросту ворваться внутрь и взять что нужно для выживания. Получивший любовь однажды — он глупо надеялся получить её вновь. Тупая бесполезная тварь возможно даже будет горевать по своему жестокому учителю. Хотя его физически не могло стошнить, но от этой мысли Шэнь Цзю почувствовал, как стало дурно. Но в любом случае, Шэнь Цзю не боится смерти. Он чувствует, что в этом месте у него нет тела, нет даже чего-то напоминающего физическую оболочку. Он — чистый разум, потому что по общему признанию души у него не было. Но, хотя тела нет, он может ощущать, что вокруг кромешная темнота и жгучий холод. Темнота липкая, словно мёд, и её прикосновения заставляют вздрагивать где-то в самом ядре его сути. Здесь совершенно тихо и даже он сам не может закричать — как и пошевелиться, что-то увидеть, что-то услышать. Ему остаются лишь мысли без возможности действий, и это мучительно. Это мучительно напоминает детство, когда Цю Цзяньло связывал его и оставлял на ночь в кабинете. Тогда он хотя бы мог мычать сам себе колыбельную сквозь кляп, смотреть, как скользят по полу тени от окна, мог рассчитать время до того, когда всё это закончится, мог хотя бы погрузиться в неглубокий сон, вздрагивая от каждого шороха. Сейчас он не может ничего из этого. И даже знать, кончится ли это когда-нибудь. Что если он заперт в этом месте на всю вечность, в наказание за грехи? Тогда боги глупцы — он не раскаивается. Он никогда не раскается. Он безжалостно давит жалкую надежду на то, что кто-то придёт и вытащит его отсюда. Никто никогда не приходит — пора бы было уже уяснить это за столько лет. Шэнь Цзю никому никогда не был нужен. Он бы сжал зубы, если бы мог. Он бы рассмеялся, если бы мог. Он бы заплакал, если бы мог. Это место ужаснее всего, что ему удавалось пережить. Здесь невыносимо плохо на каком-то глубинном уровне, так, что хочется сбежать, любыми способами. Хочется звать на помощь, наплевав на гордость, но он знает, что даже будь это возможно — было бы бесполезно. Ему кажется, что ещё немного, ещё всего пара секунд, и он потеряет разум, растворится в окружающей темноте, столь жадно льнущей к нему. Шэнь Цзю готов признать — всё равно в его разуме этого никто не услышит. Это пугает. И словно в ответ на эту фразу, на проявление слабости, что-то шевелится — не вокруг, но внутри. Шэнь Цзю чувствует, как меркнет сознание, и мысленно усмехается. Вот и всё. Похоже, для него всегда единственным вариантом спасения была смерть — чужая или своя. Шэнь Цзю просыпается на мягкой постели. Светит солнце, чирикают птицы, тёплый весенний ветерок носит лепестки цветущих яблонь и колышет лёгкие занавеси вокруг кровати. Шэнь Цзю подумал бы, что ему попросту приснился кошмар, но это не его комната. Это не бамбуковый дом, это не Цинцзин и это даже не школа Цанцюн. Дверь скрипит, но у Шэнь Цзю даже нет сил, чтобы броситься на вошедшего, он едва принял сидячее положение и уже ощущает, как кружится голова. — Шицзунь наконец проснулся, — раздаётся глубокий голос, а в следующий миг занавесь отодвигают, и глазам Шэнь Цзю предстаёт молодой мужчина с тёмными волосами, красивым лицом и меткой священного демона на лбу. И что-то в нём кажется знакомым. — Что ты помнишь последним, Шицзунь? — спрашивает тот, нагло усаживаясь на край кровати. В голове словно что-то щёлкает. — Так маленький монстр на самом деле оказался монстром, — ухмыляется он, глядя в красные глаза Ло Бинхэ. Тот усмехается: — Ты помнишь меня — это уже хорошо. Так что же ещё? Последним? — Как я приказал подвесить тебя, избить кнутом, а затем запереть в сарае. Тебе было четырнадцать, — с каким-то даже наслаждением отвечает Шэнь Цзю и предвкушает реакцию. Но Ло Бинхэ лишь задумчиво качает головой. — Надо же, как давно. Но ничего, возможно, это и к лучшему. — К лучшему почему? — злится Шэнь Цзю. — Что ты задумал, жалкая тва… Рот против воли захлопывается и сколько Шэнь Цзю ни пытается его открыть — совершенно ничего не выходит. Ло Бинхэ смотрит всё так же задумчиво, а затем наклоняется, прижимая ладонь под подбородком Шэнь Цзю и чуть приподнимая голову. Его большой палец гладит сомкнутые губы. — Ты только проснулся, а мне уже хочется вырвать тебе язык, — вздыхает он. — У тебя такой сложный характер, Шицзунь, но без него было бы скучно. И, я думаю, мы сможем поладить, если ты будешь хорошим мальчиком, — палец скользит в рот, погружаясь внутрь почти до основания. — И первое правило, которое ты должен усвоить — называй меня по имени. Я надеюсь, тебе ясно. Шэнь Цзю, почувствовав, что вновь контролирует свой рот, хочет сомкнуть зубы на пальце Бинхэ так, чтобы прокусить до кости, показать, что он никогда не будет подчиняться. Но Ло Бинхэ добавляет: — Или же я вновь уничтожу школу Цанцюн и твоего Юэ Ци. Глаза Шэнь Цзю расширяются, а по телу проходит дрожь. Ло Бинхэ убирает ладонь от лица. — Тебе всё понятно? Шэнь Цзю с трудом сглатывает ставшую вязкой слюну. — Да… Ло Бинхэ. Тот улыбается даже слишком довольно. Что ж. Вот щеночек и стал волком. И теперь берёт то, что хочет, не считаясь с мнением других. При мысли об этом Шэнь Цзю ощущает неуместное удовлетворение пополам со злостью. В одном Ло Бинхэ прав — скучно им вместе точно не будет.