Мы - это главное

      Ауруо прищурился: сквозь покрытое пылью и грязью как с внутренней, так и с внешней стороны толстого стекла незашторенного окна можно было увидеть предзакатное солнце, медленно доплывающее из зенита на запад, постепенно угасающее – золото, теряющее свой блеск. На заднем дворе небольшого двухэтажного дома, где жила его большая семья, играли его младшие братья, веселясь и ссорясь, они дрались на импровизированных мечах, в роли которых выступали подобранные в саду крепкие сломанные пополам ветки недавно спиленного его отцом дерева, а в задней части сада во дворе, у фасада дома, под невысоким деревом с раскидистыми ветвями и золотыми увядающими листьями, осыпающимися на землю один за другим, сидела его сестра с книгой почти у носа, периодически вздыхая и ощутимо мучаясь от надоедливых громких криков и промозглого октябрьского ветра. Невдалеке, у крыльца, слышался ритмичный скрип старой поржавевшей металлической ручки насоса для колодца, стук ведер друг о друга и шум плещущейся о края бочки воды. Его мать недавно с утра говорила, что научит младших девочек работе по дому, но Ауруо мог поклясться, что вместо стирки они пускают бумажные кораблики, создавая пальцами волны на спокойной глади стоялой воды в бочке, чтобы привести свои творения в движение, и изредка уносят наполненные ведра с водой от колодца к сваленным в кучу постельному белью и вороху грязной одежды, среди которой его пыльная уже давно не ношенная солдатская форма, которую его мама иногда стирает и вешает, свежую и глаженную, обратно в шкаф в его комнате на вешалку. Ауруо только не знает, зачем – он не заглядывает в этот шкаф уже больше месяца. Еще дольше – сидит дома в своей комнате, потому что для службы он уже не годен. Он был согласен с капралом Риваем, подписывая бумаги об увольнении из разведкорпуса в главном штабе за стенами Шины – такому как он, чудом выжившему калеке с одной сохранившейся ногой, нечего делать даже в тылу на службе и остается только проводить свои дни, сколько бы их не осталось, в кругу семьи. Капрал оставил ему форму, которую Ауруо, сняв, тут же засунул в сумку и которую больше никогда не желал видеть. Он сказал родным, что от нее уже нет никакого толку и лучше отпороть нашивки, ушить ее и отдать младшим, а то, что он смотреть на нее не может, и раскинутые вышитые крылья на спине пиджака вызывают у него только горечь и желание умереть вместе с его товарищами в том проклятом лесу, он не говорил. Ни к чему – они же так рады, что он хотя бы вернулся.              В комнате Ауруо темно и тихо, единственный источник света – плотно закрытое грязное окно, сквозь которое он отвлеченно смотрел за жизнью города и своего дома уже как полдня и еще как минимум полмесяца до этого. На подоконнике рядом лежит закрытая начатая, но так до конца и не прочитанная им книга – любимая история его сестры, где описываются через повесть о смелом путешественнике фантазии нескольких авторов о внешнем мире: о высоких, выше даже титанов, скалах, собирающих снежные шапки на своих вершинах, о глубоких пещерах, ведущих в забытые подземные города, чья причудливая архитектура стоящих там, в глубине, веками построек совсем не похожа на современную, о бескрайних запасах воды, соленой на вкус, называемых по-старому «океаном», где живут удивительных размеров и форм существа, о ледяном царстве где-то далеко на севере, где дни и ночи бушует снежная буря. Эту книгу Изабель преподнесла ему в качестве подарка, и Ауруо не мог не принять его, несмотря на то, что описанная в книге бесконечная свобода, когда герой ходил по лесу без страха увидеть за следующим поворотом узкой тропинки огромные, полные голода глаза и искривленные в бездумной улыбке челюсти титана, еще с первых страниц вызвала у него меланхоличную усталость и воспоминания о былом, которые хотелось и забыть, и не забывать никогда одновременно. Он так и не дочитал ее, потому что мысли о будущем, которое у него могло бы быть, но никогда не будет, и такой подробно и ярко расписанный мир – единственное, что вызывало у него хоть какие-то эмоции в последний месяц, и они были еще хуже, чем полное бесчувствие.              Ауруо прислонился лбом к окну: там, за окном, мир жил как раньше, будто бы и не разрушался почти два месяца назад, будто бы Ауруо не собирал его по кусочкам все это время, будто бы все так, как и должно было быть. Ауруо стиснул зубы и со всей силы врезался лбом в грязную поверхность стекла. Злость так и не пропала, а больно было только от осознания того, насколько бесполезным стало его существование, насколько прекрасен был мир снаружи выбранной им клетки и насколько ему больше не хочется в нем жить. Ведь все эти звуки: и звонкий смех играющих во дворе младших братьев, и их обиженные возгласы, и ворчание его отца, вышедшего во двор, чтобы прикрикнуть на нерадивых сыновей, и шуршание подола длинной сиреневой юбки его сестры, которую она подымала с земли, оборачивая вокруг ног в попытках согреться, с упёртостью, присущей всем членам его семьи, отказываясь пойти почитать в дом, и эхо выкрикиваемых предложений магазинных и лавочных зазывал и уличных торгашей, стук строительных молотков поблизости, шум и гам, доносящийся от главной площади их квартала, где величаво стоит памятник с именами погибших солдат, живших на этих улицах, в этих домах, и где часто в вечерние часы собираются праздные и подвыпившие гуляки из числа местных жителей и солдат гарнизона – вся эта жизнь маленького квартала за стеной Роза протекала в отдалении от него, и Ауруо часто думал, что, может, он уже не часть всего этого, будто он уже и не существует – так же как и его товарищи больше не существуют. Он часто повторяет их имена как особую мантру и гадает, почему это не его сердце проткнули клинком, почему не его перекусили пополам и выплюнули как какой-то мусор, почему не его шея сломалась от удара под углом о землю, почему именно он отделался сломанной неоперабельной ногой, парочкой сломанных ребер и сотрясением? Почему эта тварь в обличье человека из кадетского сто четвертого корпуса отвлеклась так рано? Они ведь так просили Эрена довериться им, и Ауруо был так уверен в их победе. От его былой самоуверенности, казалось, ничего и не осталось – ему бы сейчас и в голову не пришло спорить с отцом, как починить протечку на крыше, будто бы он точно все знает и сможет все сделать самостоятельно, или хвастаться братьям о военных заслугах и с гордостью говорить, что, даже когда они станут прекрасными солдатами, им будет далеко до старшего брата, Ауруо больше не пытался так же вычурно держать кружку с чаем, как это делал капрал, и не закидывал ногу на ногу при любом удобном случае, он не пытался смотреть на все с холодным презрением или с безразличием, а элегантный воротник элитного отряда и накрахмаленную чертову форму сменила обычная домашняя одежда. И почти вся его семья сказала, что так будет даже лучше. И Ауруо бы даже порадовался, если б только нашел чему.              Внизу, во дворе, его братья кричали и ругались, обзывались и, показывая друг другу языки, атаковали и защищались палками, изображая бравых солдат раздведкорпуса. Его семья всегда смотрела на него с восхищением, даже когда он возвращался домой в насквозь пропитанном кровью товарищей зеленом плаще, нашивка на котором также запятналась, и белые крылья свободы становились лишь кровавым пятном, даже когда он прятал под выстиранным плащом наспех перевязанную бинтом поврежденную руку, натягивая рукав пиджака на ладонь, чтобы скрыть ранение чуть дольше и смотреть на счастливые улыбки чуть дольше, когда по возвращении домой вытирал кровь с лица предложенным матерью платком, мешая свою и чужую, и даже когда говорил за поздним ужином, что они вновь не узнали ни крупицы полезной для человечества информации. Несмотря на все это его семья им так гордилась, и Ауруо уверен, что их семьи тоже ими гордились и даже сейчас обязательно гордятся, ведь они «отдали свою жизнь во благо будущего всего человечества» – кажется так хотел написать капрал в извещении о смерти. Ауруо помнит, как противно было Риваю писать это, помнит, потому что чувствовал то же самое. Почему-то последний месяц все его размышления так или иначе возвращались к тому проклятому дню, хотя он столько раз пытался забыть его, напиваясь до беспамятства у окна в одинокой темной комнате.              Ауруо открыл книгу на главе про путешествие через морские просторы и принялся бездумно ее читать, пока его не прервала открывшаяся с тихим скрипом дверь.              «Ауруо, мама зовет нас на ужин через полчаса», – то был голос младшей из сестер – тихой и спокойной Поль, вышедшей характером в мать, как и ее старшая сестра. Поль замялась у двери, схватившись сильнее за ее ручку, хотя едва до нее доставала: «Тебе нужна будет помощь?..» – сестра перешла на тихий шепот в конце своего вопроса, и Ауруо сделал глубокий вздох и крепко сжал переплет книги – все, чтобы удержать себя в руках, ведь Поль не обязана беспокоиться еще и за него.              «Нет, не нужно, иди ешь, я скоро спущусь», – отвечает он с улыбкой, и та выходит настолько неуверенной, что Поль просто смотрит на него и подается вперед, будто хочет что-то сказать, но вместо этого поджимает губы и кивает с ужасно грустным лицом. И Ауруо не находит в себе силы даже успокоить ее и просто ждет, когда закроется дверь в его комнату. Когда он остается один, он и не думает собираться вниз на ужин – есть не хотелось совершенно, хотелось лишь сидеть здесь в тишине и покое, и чтобы никто не думал, что его обязательно нужно пожалеть – ему хватает своей жалости к себе, от которой и так уже выворачивает.              Через неделю после его официального увольнения его навестил Ривай, вначале говоря о чем угодно, только не о деятельности разведкорпуса, их планах, касаемо стены Мария и Шиганшины и о том, о чем обычно принято молчать даже в рядах солдат и командующих. Деталь за деталью Ауруо за кружкой чая, предложенной Риваю в гостиной у камина, выжимал из молчаливого капрала любую информацию, хотя и не знал, зачем. Что он может сделать? Разве он может вернуть Эрена? Может сразиться с предателями-оборотнями? Или может заменить стольких погибших? Нет, нет и нет, он может только сидеть в темноте своей комнаты и вспоминать, как хорошо было, когда он, поглядывая на все еще, кажется, сомневающуюся в своем выборе Петру, тогда еще незнакомого кадета из квартала на севере территории Розы, отдал честь молодому командору Эрвину и вступил в отряд разведки с желанием избавить мир от жутких монстров за стеной хотя бы ради своей семьи – человечество же может подождать кого-то, столь же преданного делу, как Эрвин, или кого-то, столь же опасного как Ривай, кого-то, кто будет готов пройти огонь и воду и умереть за благое дело, если прикажут. Хорошо было, когда он вернулся домой после первой миссии за стеной Мария: они тогда, потеряв большую часть левого крыла построения, защищавшего бывших кадетов, не продвинулись на свободных землях дальше поставленной ранее отметки в километр и не узнали о титанах или о землях, лежащих за лесом и за грядой гор позади него, абсолютно ничего, чего бы раньше не знали, но он запомнил надолго это чувство от убийства первого титана; от пожатия теплой руки товарища, старшего по званию, которого он спас; от запаха мокрой листвы; от стука копыт по камням речного берега, где рядом плескалась, уносясь вдаль, сверкающая вода; от первого ужина вместе с семьей после разведки, который новичкам позволили. Хорошо было, когда он стоял в шеренге перед капралом Риваем, зачитывающим список имен солдат по бывшим кадетским корпусам, которым после года службы в разведкорпусе была оказана честь называться элитным отрядом разведки и правой рукой капрала, – тогда назвали и его имя. Хорошо было, когда, спустя столько лет службы и безрезультатных вылазок за стену, он наконец поверил, что, может быть, человечеству действительно улыбнулась удача в виде разумного титана, желавшего сражаться на их стороне, – на это потребовалось много времени, но в конце концов Эрен, даже в человеческом обличье, перестал выглядеть для него как голодное чудовище. Хорошо было, когда он скидывал свою работу в давно брошенном замке за стенами на Эрена, разбавлял свой черный крепкий утренний чай припасенным алкоголем и старался не смеяться с возмущенного красивого лица Петры, полностью игнорируя причитания правильного Эрда и позволяя вежливому Гюнтеру отобрать у Эрена метлу из рук и вернуть ему. Хорошо было, когда они собирались вшестером на ужин, разговаривая о своем, и, когда капрал уходил с наказом вылизать тут все до идеального блеска, начинали с совершенно невинных пародий на тон капрала, когда он говорил о порядке и чистоте, которые потом перерастали во что-то, что больше напоминало дешёвое, но смешное комедийное представление, и заканчивали рассказами и историями из прошлого.              Ауруо с улыбкой посмотрел на прокушенную ладонь. За последний месяц капрал больше ни разу его не навестил. Эрен навещал его два раза: сразу после случившегося с женской особью и намного позже – после встречи их отряда со странным звероподобным титаном. Эрен рассказывал намного больше, чем капрал, о том, что происходит за закрытыми для него дверями разведкорпуса, пусть и рассказывал он только об успехах своих тренировок, об изощренной фантазии капрала Ривая, когда дело касается наказаний за неповиновение во одном случае, в другом же – за конкретный идиотизм как всего отряда, так и некоторых в частности, или о том, насколько капрал чертовски крут, о жизни членов отряда, или же о ключе и том странном подвале в Шиганшине. И почти никогда – о подробностях операции по возвращению стены Мария, о мыслях и планах командора Эрвина или о потерях в рядах разведки. Это было абсолютно ожидаемо – такие подробности не рассказывают даже некоторым действующим членам отряда разведки, не то что бывшим военным, но Ауруо все равно хотел знать, хотя бы насколько его корпус приблизился к исполнению их общей цели.              И в тот вечер все было иначе. Когда снова с тихим скрипом открылась дверь в его комнату, Ауруо не обратил на вошедшего никакого внимания, перечитывая один и тот же абзац раскрытой книги про причудливое устройство на колесах, напоминавшее повозку, но двигающееся самостоятельно, уже который раз, и думал о своем, снова погружаясь в бесполезные, но такие теплые воспоминания. «Это скорее всего Поль, надо будет отказаться от ужина», – подумал он, но услышал стук каблуков по деревянному полу.              «Меня снова спасли, Ауруо», – голос Эрена дрогнул, и тот замолчал, чтобы набрать побольше воздуха в легкие. Он стоял чуть дальше порога его комнаты в зеленом мундире, освещенный желтым тусклым светом нескольких свечей в кованых железных подсвечниках в коридоре. Эрен выглядел совершенно потеряно, как тогда, когда долгое время не мог превратиться в титана и думал, что только зря тратит чужое время, или когда извинялся со слезами на глазах в свой первый визит за то, что поверил его команде тогда. Разумеется, его слова звучали по-другому: Эрен извинялся за то, что не смог всех спасти и за собственную слабость, но Ауруо вложил именно такой смысл в слова Эрена, потому что хотел, чтобы хоть кто-нибудь когда-нибудь сказал бы, что они были слишком самоуверенны. Потому что так и было. Капрал как-то сказал им четверым в прошлом, что жертвы необходимы для изменения мира. Только вот с того момента ничего не изменилось.              «Я опять принял не то решение». Неправильное решение – всего лишь отговорка, когда понимаешь, что ничего уже не изменить. Ауруо тоже думал, что надо было сделать по-другому и что он тоже принял неверное решение. Но какой смысл размышлять о вероятностях, когда уже все потеряно? Какой смысл искать виновных, когда все равно так или иначе будешь винить только себя? Капрал ведь и им четверым тоже всегда повторял: невозможно знать все наперед, и даже он никогда не знает, какое решение окажется правильным. И Ауруо никого не винил – ни Эрена, ни капрала, только собственную чертову самоуверенность. Поэтому он знает, что говорить сейчас Эрену, что он не виноват, в чем бы себя не винил, бесполезно. Поэтому Ауруо разворачивается к нему на кресле, отодвигая прислоненные к подлокотнику костыли подальше.              «Я недавно слышал от капрала, что в твоем корпусе нашлись еще нелюди?» – Ауруо несколько раз говорил Эрену, что считает его человеком, но вот назвать подобных Леонхарт чем-то, кроме нелюдей, язык не поворачивался. Эрен вздохнул.              «Бертольд и Райнер».              Ауруо кивнул на почти идеально заправленную кровать у окна, приглашая присесть и не стоять посередине комнаты.              «Нас можно было назвать друзьями, а потом мне пришлось сражаться с ними, – Эрен, шаркая ногами, подошел к кровати и тяжело опустился на нее, тут же закрыв лицо руками, и следом поднятый на Ауруо взгляд был похож на взгляд безумца, – а я ведь до конца не мог поверить, что все происходящее – правда».              Эрен усмехнулся и выпрямился: «Им удалось схватить меня, командор Эрвин потерял руку, спасая меня» – произнес он совершенно ровным тоном, как будто наконец смирился с чем-то, с чем не мог примириться долгое время и сейчас принимал произошедшее как должное. Ауруо шокировано уставился на него, будто не веря в саму возможность такого исхода, но потом, когда Эрен даже не пошевелился и просто сидел, сцепив руки в замок на коленях, с четко написанными муками совести на лице, Ауруо, стиснув зубы, со злостью отвернулся к окну. Во всем этом ведь не было никакого смысла. Солдаты разведки гибнут один за другим, и даже такие выдающиеся люди, как Эрвин Смит, тоже когда-нибудь умрут в пасти титана. Добьются ли они хотя бы чего-нибудь к тому времени, когда разведка лишится командования и стольких опытных солдат? Есть ли смысл и дальше хоронить десятки тел, которых удалось спасти и довезти в целости, по возвращению за стены и писать наполненные ложью и хвалебными речами извещения о смерти? Был ли хоть какой-нибудь смысл в смерти Петры, Эрда и Гюнтера?              «Знаешь, я начинаю думать, что наша битва уже заранее проиграна», – наконец говорит Ауруо, и Эрен даже не поднимает головы, рассматривая следы своих сапог на деревянном полу. Но когда он говорит снова, в его голосе и во взгляде – стальная уверенность, точно он вспомнил о чем-то, что знает только он сам, и это воспоминание напомнило ему, почему он делает то, что делает, и ради чего: «Ауруо, у тебя есть какая-нибудь мечта?»              «Мечта?» – глупо повторяет Ауруо и думает, что нет, скорее всего. В последнее время уж точно. Когда-то давно молодым солдатом он мечтал о мире во всем мире, жизни за стенами и, может быть, даже думал о том, чтобы жениться на Петре. Глупости, да и только – сейчас он понимает, что ничему из этого никогда не бывать. Да и вообще какой смысл думать о несбыточном?              «Моя мечта, – Эрен улыбается, разглядывая в окно ярко-розовое закатное небо, – это истребить всех титанов до единого, чтобы я смог когда-нибудь купить Микасе новый шарф и замотать ее в него холодным зимним утром и чтобы стоять с Армином на берегу моря, когда мы его найдем. Чего бы мне это не стоило».              Чего бы не стоило? Мечты Эрена хотя бы достижимы. Ауруо тоже взглянул на закат за окном, и вдруг это самое оконце, буквально светящееся в контрасте с темной комнатой, старая деревянная оконная рама, петли на которой с правой стороны были сломаны еще давно, золотое закатное солнце и вид на почти не изменившийся сад во дворе напомнили ему о, казалось бы, таком недалеком детстве. И Ауруо усмехнулся, положил локоть на подоконник и, подпирая щеку ладонью, проговорил рассеяно, но довольно: «Еще с детства я хотел помочь родителям выбраться за стены, как они всегда мечтали, чтобы быть свободными. Поэтому я и вступил в разведкорпус».              «Так разве это не причина жить дальше?» – настоял Эрен на собственном суждении, и Ауруо подумал, что, может быть, когда-нибудь он и сможет согласиться с этим. В конце концов все, что у него осталось – это его семья, старые сослуживцы из кадетского корпуса и отрядов разведки, капрал Ривай и Эрен. «Может, ты и прав, – говорит он и искренне улыбается, может, даже впервые за месяц. – Ты же останешься с нами на ужин?»              Эрен только виновато качает головой: «Нет, я отпросился у капрала всего лишь на час. Он обязательно отыграется на мне, если я опоздаю на тренировки».              «Я провожу тебя», – быстро говорит Ауруо, потому что не хочет случайно сказать «жаль» или «останься», и находит рукой прислоненные к подлокотнику кресла костыли, и Эрен тут же встает и подставляет плечо, позволяя на него опереться. Они спускаются по лестнице молча, Ауруо только кивает уже закончившим ужинать и прибирающим посуду матери с сестрой и говорит, что, если что осталось, он сейчас придет. Эрен открывает входную дверь, и впервые за месяц Ауруо видит солнечный свет не из окна. Он вдыхает холодный октябрьский воздух и смотрит, как в небе пролетает стая птиц.              «Эрен!» – раздается голос младшего Бернарда слева, из глубины сада, и он успевает только выбежать из-за угла дома, как его догоняет старший брат.              «Эрен», – приветствует он, коротким жестом поднимая руку вверх, и Эрен машет им в ответ: «Как дела, Бернард, Ариан?»              Бернард хитро улыбается и упирает руки в бока: «Я победил Ариана на дуэли!»              «Это, кстати, неправда...» – начинает спокойным голосом Ариан, но младший брат его тут же прерывает: «Вот увидишь, я стану таким же классным солдатом, как ты и как братец Ауруо!» – Бернард смеется и тут же становится серьезным, будто припоминая порядок действий, и отдает Эрену честь, путая левую и правую руку. Ариан отворачивается, как будто ничего не видел, Эрен пытается не засмеяться, а Ауруо заходится в пламенной речи: «Отдают честь правой рукой, солдат»,– говорит он нравоучительно-снисходительным тоном, и Эрен припоминает, как слушал такие же речи почти два месяца назад, только вместо «солдата» он удостаивался всего лишь «сопляка».              «Так ты вверяешь свое сердце службе», – Эрен едва успевает поймать отпущенный Ауруо костыль, и тот, хотя и опирается на второй левой рукой весьма заметно, так же эффектно и торжественно, будто стоит сейчас перед капралом или самим командором, прислоняет сжатый кулак к груди, как делал это столько раз в прошлом.              «Запомни это или будешь мотать сто кругов вокруг дома», – ухмыляется Ауруо, смотря сверху вниз, и Эрен даже рад, что хотя бы на эти несколько секунд Ауруо снова стал тем самым непроходимым идиотом.              «Не обращайте внимания: насколько я помню, именно Ауруо всегда оказывался отчитанным капралом».              «Конечно, – Ауруо с самым недовольным лицом делает вид, что не собирается спорить, – получение наказания – такой же полезный урок жизни как и все остальные. В конце концов, у кого ты еще учился бы, а, Эрен?»              «У капрала», – говорит Эрен невозмутимо и подает костыль Ауруо, который все еще выглядит довольно ошарашенным, но быстро берет себя в руки: «Да...именно, у капрала!..» – он хочет сказать что-то еще, но вместо этого вдруг громко смеется, и, когда Эрен позволяет себе засмеяться в ответ вместе с плохо сдерживаемым смехом со стороны младших, Ауруо кажется, что, может быть, октябрьское солнце стало светить чуть ярче и чуть теплее.