In his eyes

Саша в зеркало смотрит и своему отражению не верит. У него розовые глаза. Саша жмурится, веки пальцами трёт, в голове судорожно прокручивает последние двадцать четыре часа — неужели надел цветные линзы вместо обычных и не заметил? Да нет, откуда у него цветные, да еще и розовые, с нужными диоптриями… Может, кто-то его упаковку линз на другую подменил? Ха-ха, давайте поржем над Казьминым и запишем на видео его ошалелое лицо, а потом заработаем, выложив на ютуб или даже продав какой-нибудь захудалой желтой газетёнке? Но вроде в квартире никого не было, Саша гостей не звал и вообще завалился спать сразу после очередного выступления. Еще минут пять позависав, на своё отражение изумленно пялясь, Саша всё же пытается разобраться в ситуации и линзы снимает. Мысленно даёт себе подзатыльник за то, что не сделал этого раньше — в них, вообще-то, спать не полагается — и даже успевает испугаться, что розовый цвет радужки — это какое-то воспаление или раздражение из-за неправильной гигиены глаз. Только офтальмологических проблем сейчас не хватает, право слово… Мир послушно расплывается. Очки лежат где-то в спальне, так что Саша просто к зеркалу нагибается, чуть ли не носом в него утыкаясь. Дожили. Нет, ну правда, дожили. Почти тридцать лет ничего не происходило. Саша родственную душу не искал уже давно. Правда. Саша работал. Много, долго и со вкусом. Мюзиклы, концерты, выступления… Попытки втиснуть в этот плотный график сон так, чтобы он шёл не в ущерб компьютерным играм. Редкие свидания, редкие встречи на одну ночь, редкие прогулки без конкретной конечной точки. Взрослея, Саша в предначертанность судьбы и в предназначенность одного человека другому верил всё слабее... И ещё слабее понимал, как в таких условиях родственную душу искать — что ему, подходить к каждой симпатичной девушке (каждому симпатичному парню?) с вопросом «а не вы ли, собственно, моя вторая половинка, не желаете ли проследовать в ближайшую парикмахерскую для проведения следственного эксперимента?». Саша всем говорил следующее: если ты человека любишь, то будь с ним независимо от всей этой древней философии про цвет глаз и волос. Если встретишь свою «родственную душу», то у тебя вроде как уже не будет выбора, а не встретишь — то и знать не будешь, что теряешь, и будешь счастлив тем, что у тебя есть. У Саши просто времени на любовь не было — он работал и вообще от холостяцкой жизни кайфовал. А теперь у него глаза розовые. А он, между прочим, актёр. У него, между прочим, «Бал вампиров», а где вы видели розовоглазого Альфреда?! Сперва Сашу занимают вопросы чисто практического свойства: где в Москве в ближайшие пару часов найти нормальные качественные линзы, которые этот цвет перекроют и позволят не упасть со сцены, не переронять декорации и не щуриться болезненно, чувствуя резь в глазах? Как скрыть весь этот бардак от коллег и знакомых, которые наверняка не упустят возможность постебаться и напомнить Саше про все его скептические фразочки о судьбе, любви и родственных душах? — Придурок, — раздраженно бросает Казьмин в зеркало, словно бы его родственная душа сможет его услышать. Кажется, Саше в пары и правда достался настоящий придурок. Какой нормальный взрослый человек посреди ночи решит покрасить волосы в ярко-розовый?! Что, в тридцать лет на эксперименты потянуло или просто появилось острое желание испортить кому-то (лучше всего человеку, «предназначенному тебе судьбой») жизнь?! Саша, если честно, ждал подобных выкрутасов, когда был подростком. Тогда это было бы по крайней мере в тему. Когда место, где сейчас пирует цинизм, ещё занимала мечтательная вера в чудо, Казьмин по утрам жмурился сонно и говорил себе — вот сейчас он подойдет к зеркалу, а на него посмотрит кто-то зеленоглазый. Или черноглазый. Или, на худой конец, кареглазый — пусть банально, но всё же, может, его родственная душа на самом деле блондинка, решившая поэкспериментировать. Глаза оставались прежними. Саша ждал. Впервые напившись аллергии назло, Саша своей судьбе высказывал обиженно, зло, с надрывом — да пусть его человек будет чокнутым парикмахером, который ходит с радугой на голове, пусть волосы хоть по пять раз в день перекрашивает, главное — пусть будет. Хоть где-то. Если он будет в этом самом где-то, то рано или поздно появится. Со временем Саша научился свой цвет глаз любить. Со временем Саша в сказки разучился верить. Теперь Саша просто охреневает от жизни. Хотел чокнутого парикмахера? Получи и распишись. Сверкай розовыми глазищами, как вампир недоделанный. К л а с с. *** Во время судорожной погони за цветными линзами Саша успевает пройти все пять стадий принятия по Кюблер-Росс, хоть в учебное пособие по психологии его вставляй. Отрицание заканчивается еще дома, когда Казьмин всё-таки отлипает от зеркала и приступает к поиску линз в бескрайнем гугле. Поисковик (как назло!) предлагает исключительно офтальмологические центры и магазины оптики, готовые выполнить любой каприз клиента... за день, а то и за неделю. У Саши в лучшем случае есть четыре часа и, соответственно, совершенно нет времени на сомнения и попытки вымыть глаза с мылом или снова лечь спать в надежде, что всё происходящее — до крайности странный сон. Сделав наконец заказ, Саша мстительно сайты московских парикмахерских листает, пытаясь выбрать самое мерзопакостное окрашивание из всех возможных, пока не понимает, что не учел одного — цвет глаз у его родственной души, конечно, сменится на вот этот тошнотно-зеленый или кислотно-желтый, но Саше с этим безобразием на голове самому придётся как-то жить. А волосы куда заметнее, чем глаза. Месть получается какая-то неправильная, не столько обидчику, сколько самому себе. Саша устало закрывает браузер. С гневом покончено. Стоя в утренней московской пробке по дороге к магазину, где его ждут желанные линзы, Саша пытается торговаться со своим отражением, ловя чуть испуганный взгляд розовых глаз в зеркале заднего вида. Казьмин предлагает своей родственной душе перекрасить волосы обратно — поиграли, дескать, и хватит. Ну серьезно, надо же и о других думать! Все эти сказки о родственных душах на самом деле правда, окей, ясно, урок усвоен. Саша обещает никогда больше в этом не сомневаться. И вообще быть хорошим человеком. Бабушек через дорогу переводить, цветы коллегам дарить на премьерах, на репетиции не опаздывать и даже текст учить не за ночь перед первым прогоном. Вполне достойная плата за нормальные глаза, правда? Только вот вселенная на сделку не идёт. Сзади кто-то сигналит. Сбоку тоже. Саша жмёт на гудок в ответ, раз уж хорошим человеком ему пока всё равно становиться нет смысла. Отчаяние настигает в туалете торгового центра, где Саша линзы надевает, пытаясь многозначительный взгляд продавца-консультанта забыть. Господи, сколько Казьмину так мучиться? Месяц? Два? А если человек на том конце связи решит, что розовый — это его цвет, и будет просто подкрашивать отрастающие корни до конца жизни? Это же за линзы теперь платить дороже, это же больше за стеклами очков не спрятаться, это же... Почему-то о встрече Саша не думает вообще, эта мысль просто в голову не приходит — кажется, что родственная душа, черт бы её побрал, всегда будет пакостить ему из какого-то далёкого далёка. Придурок. После «Бала вампиров» и служебки сил не остаётся вообще ни на что, в том числе и на параноидальные «а как же», «а что, если» и «а вдруг». Принятие получается не осознанным, а вынужденным — организм просто сдаётся и отказывается не то что эмоции испытывать, а вообще функционировать. Всё. Финиш. Саша кое-как дотаскивает своё бренное тело до ванной, чтобы снять линзы, от которых неприятно разболелась голова; шипит от боли, неудачно ткнув себе прямо в глаз, вынимает одну из линз, наклоняется… В зеркало смотрит и своему отражению не верит. Глаза уже не розовые, а какие-то морковные. Саша жмурится, снова смотрит на себя в зеркало, снова жмурится, снова смотрит… Нет, они и правда морковно-оранжевые. С у к а.