Юкагама (дорев.)

Кем бы ты ни был, мир тебе и свет.

Кем бы ты ни был, грош тебе цена.

И все равно ведь, где-то в вышине,

И для тебя горит звезда одна.

Стол был накрыт чистой белой скатертью — не сказать чтобы ломящийся от яств. Пили только чай — но зато уж крепкий. Чинно восседавший во главе всего безобразия Лев Николаевич заявил, что празднуется на этот раз в формате традиционного застолья вызволение Федора Михайловича из тюрьмы. Пушкина же, сколько бы ни шарили по казематам, так и не нашли. Похоже, что он был выдворен за пределы Йокогамы. Но им всегда было чихать, по какому поводу собираться — и то, что сегодня вечер 3 ноября, ничего не значит. Федя — пусть и стал вторым человеком в мертвом доме (а по внешним кривотолкам так и вовсе первым) много чести звать его по имени-отчеству — сидел справа от Льва Николаевича. Хлебал свой доведенный до непрозрачности чай, перекидываясь в карты с Ваней. Как высоко бы Федя ни забирался — для Антона он так и остался сиротой пушкинского притона, одного из первых наборов. Мальчишка выглядел самым мелким и тщедушным поэтому бдительный взгляд Зины Гиппиус и проскользнул мимо. С барского плеча пожаловала пацаненка (как потом выяснилось бывшего беспризорника, успевшего и в колонии для малолетних побывать) Мёртвому дому. Знал ли Антон, притаскивая внезапно свалившееся на него подаяние от Символистов в штаб, что через несколько лет Зина будет рвать на себе волосы, поминая ту ошибку — и точить ножи на резко распространявший свое влияние Мёртвый дом. Теперь уже никто не заикался — что они всего лишь архивариусы, перебирающие многотонные подшивки документации — как медицинского свойства, так и иные. С появлением возможности быстрой и не ручной оцифровки, сбора и шифрования данных они получили возможность из хранителей информации стать ее интерпретаторами и хозяевами. Зина об этом никогда не забудет — то, что задумывалось как генеалогический архив, подспорье деятельности Русского Евгенического Общества на заре 20 века, теперь оказалось мощнейшим оружием — присвоенном чужими руками. Старая номенклатура рухнула в 90-х, но вместо ожидаемой РЕО свободы, присвоения архивов и выхода евгенической пропаганды в России из тени, они внезапно получили кукиш с маслом. Лев Николаевич тоже ждал краха системы — и при сломе всего первым делом приватизировал и систему хранения, и систему сбора информации. Только-только начинался тогда весь шум вокруг эсперов. А Мертвый дом и кружок Символистов (вышедший из тени и открыто заявивший, что занимается генетикой — со времен лысенковщины это все было под запретом) уже боролись друг с другом за контроль над одаренными. Когда все начиналось, людей в Мертвом доме было не шибко много — был Лев Николаевич, был Антон, тогда еще пацаненок лет 10 — и еще человек шесть из тех, кто не пережил следующие 20 лет холодной, информационной и прочих видов войны (включавших и откровенную поножовщину). Тогда еще не было эсперов — в смысле, что некоторые из них не знали, что они эсперы — а те, которые знали, были объектом изучения и присмотра, но не ударной силой полуправительственных-полуподпольных организаций. В начале 10х годов все обострилось. Поколение 1995–2006 г.р. оказалось странным — именно на них и была опробована и обкатана новая система сбора информации — и именно среди них начали появляться ранние эсперы. Тут же появился из ниоткуда РЕОвский выкормыш Пушкин. Он водился с тогдашней верхушкой, с барыгами, поднявшимися в смуту… на чем сколотил свое состояние и организовал, как шутил неоднократно Федя, свое богоугодное заведение — никто так и не узнал. После организации в 2005 году сомнительного перемирия с Зиной, новоиспеченной главой Символистов, Мертвому дому позволили выбрать себе на пробу одного пушкинского выкормыша. Федю, собственно. Зина тогда была относительно молода и рассчитывала по наивности своей, что сможет перехитрить Толстого. Кто же знал, что на способность ее мужа найдется управа. Когда впервые оцифрованные архивы стали на глазах Антона и его товарищей переписываться у него едва хватило времени быстро обесточить все. Но не прошло и пары месяцев как Федя взялся за дело. Как уж именно работает его способность, когда она появилась и почему никто даже в пушкинском интернате ни черта про мальчишку не понял — загадка до сих пор. Доверие к тощему, бледному как смерть и совершенно неуправляемому подростку появилось удивительно быстро. Это могло бы вызвать споры, возмущение и даже смуту в организации, если бы не непререкаемый железный авторитет Льва Николаевича, сделавшего ставку на мальчишку. Кто пытался вякнуть — из старых, практически ветеранов, преодолевших вместе с Мертвым домом рубеж второго тысячелетия — тех попросили заткнуться. Антон был слишком внимателен и скрупулезен в делах бумажных, чтобы не оценить чужой талант по достоинству и мучиться от безрезультатной зависти. Федя оказался лучше их всех приспособлен и к информационным войнам, и к ведению пропагандистской деятельности и к тому, чтобы архивную систему и оставшуюся со смутных времен лавочку по торговле информацией (и немного наркотой) вернуть в положение правительственной организации и получить для этой организации право диктовать другим (бывшим конкурентам) условия. Толстой сделал адски много в 90-е и в начале нулевых. Достоевский дал мертвому дому свою систему «дивного светлого будущего», контроль над умами и информацией в огромной стране. «Крысам из Мертвого дома» известно теперь всё. Люди попадали к ним случайно — безобидный душевнобольной Ваня, буйный сумасшедший Коля (этакий карманный шут Льва Николаевича). Более молодые, пришлые перебежчики: Максим и Александр Пушкин. Первый был скользкий тип, мерзкий в отношении своем к людям; успел разменять за свою жизнь по меньшей мере полдесятка организаций и вечно вонял на всю комнату своими кирзовыми сапогами (от этого тюремного духа коробило как Федю, так и самого Антона). С Пушкиным было сложнее — он был человек маленький, амбиций не имел и целей высоких не ставил. И в то же время имел странный дар — оказываться в правильном месте в необходимый момент. Он был труслив, продажен и отчаянно трясся всегда за свою жизнь. Случайностью было доставшееся ему богатство, случайными — его отличные знакомства и идея с интернатом. Только один шаг был выверенным до самого конца — переход на сторону крыс (их, как и режим ими поддерживаемый очень быстро окрестили серыми). И этот шаг был сделан под вдумчивым контролем Феди — а вместе с оглушительным скандалом из-за разрыва Пушкина с Символистами случилось и Возмездие. И за это самое Возмездие — не коснувшееся впрочем никого из мертвого дома — Зина больше всего ненавидела Толстого с Достоевским. Даже сам государственный переворот 2016 года так сильно ее не оскорбил, как тот факт что ее любимый подручный своими руками обрек всю ее группу на изгнание — причем худшее из возможных. Сейчас Максим сидел за столом, перебирая какие-то свои бумажки — прямо между тарелок с недожёванной ветчиной и косточками от оливок. Он не гнушался и прихлебнуть из плоской фляжки кое-чего — когда строгий взгляд Льва Николаевича перемещался куда-нибудь в сторону от него. Официальная часть завершилась: Коля развлекал Льва Николаевича, Федя с Ваней ожесточенно резались в карты и только Антон и Максим в нарушение установленных правил были заняты делами, игнорируя укоризненную белую скатерть на слишком широком для шестерых праздничном столе. Максим мусолил бумажки — макая их в соус к мясу, а Антон слушал и подглядывал одним глазом за тем, что видела его птица. Пока что было относительно спокойно — местные парни искали зининых головорезов. Где-то на периферии вяло копошились Проклятые и ООНовцы — но для их склоки еще не время. Пока что идут гладиаторские бои и нет резона вмешиваться. Местных было откровенно жалко. Кто уж точно не заслужил всего этого — так эти молокососы — даже тот Федин друг, чью голову ласково просил доставить Лев Николаевич. С другой стороны — невинные ягнята из них так себе Антон поежился, вспомнив, как встретил собственную тень в тумане. Ночью с 31 на 1 число. Не видно было ни зги — даже птица, ухитрившаяся найти дорогу сквозь уже опущенный купол, ослепла. Но позади, пока он топал до точки сбора, явственно раздавались шаги. Тихое монотонное шлёпание маленьких детских ног. И в этом тумане он узнавал звук — такие же были полгода назад, на Сахалине. Кто уж и зачем посылал того мальчишку шпионить — загадка из загадок. Но тихое шлёп-шлёп Антон запомнил навсегда. Оно стояло где-то в одном ряду с ненавистными сапогами, острожными порядками и мерзкой похлебкой в жестяных мисках — всем тем, чем запомнилась ему эта командировка. Сахалинская тюрьма представляла собой старое место ссылки, в том числе и одарённых. Местные архивы долгое время было запрещено цифровать — собственно, сразу после получения разрешения, Антона и послали туда. Каков же был его ужас, когда на месте он столкнулся с японской внешней разведкой — недвусмысленно пытавшейся наложить руки на информацию. И там же попался этом мелкому пацану-эсперу, ловко севшему ему на хвост уже в первый день пребывания в Йокогаме. Они поменялись теперь местами — больше Антону не нужно было контролировать пацаненка, хлопавшего в ладоши перед дверями каждого храма и шепотом каждый раз звавшего младшую сестричку. Но так же как тогда всё происходящее нагоняло жуть. Особенно раздражало то, что это мешало работе. Требовалось вытащить на свет Федю — но птица не могла выполнять никаких поручений кроме как делиться тем, что видела и слышала. Слежка сковывала руки. В доках среди металлических контейнеров Антон петлял вслед за птицей. Та то и дело разворачивалась, зависала в воздухе и смотрела глазами-бусинками. Ему пришлось потратил несколько часов, пока наконец не удалось сбросить хвост. Лев Николаевич тогда рвал и метал из-за практически сорванной операции. Вытащить Федю было сложно, голова болела совсем как сейчас — все-таки отсылать птицу далеко, сохраняя постоянный контроль — это тяжело. Каждый одаренный платит чем-то за использование способности, будь то физическое неудобство, сумасшествие или какая-нибудь глупость. У всего своя цена. Что такого проведение припасло в наказание Феде, слава богу никто никогда не спрашивал — слишком уж жуткая у того была способность. Они снова выпили чаю — сдвигая со звоном горячие стаканы. Было что-то трогательной в этих застольях: в том, как бережно паковал Лев Николаевич эти самые стаканы в дорогу, как Коля, шкодливо улыбаясь, вытаскивал из-за спины заготовленную белую скатерть, а Федя шипел, отмеряя одному ему известное количество щепоток заварки на извечный Ванин фарфоровый чайник. Коробка сахара и ложки всегда были замасленные, потому что хранились у Максима. Антону же доставалась всегда незавидная роль добытчика закуски. Распределение ролей было фиксированным — и никто никогда не нарушал установленный порядок (только Пушкин, который так и оставался с декабря 16 года всего лишь гостем на таких вечерах — и, следовательно не имел своей части ритуала). Какими бы ни были конфликты и разногласия — белый стол мирил всех друг с другом. В этом была воля Льва Николаевича (упрямая, непоколебимая, навязанная). И ему было все равно, что в иных обстоятельствах из рук Максима Антон не взял бы ничего, а что Коля и Ваня скорее передрались бы, чем мирно просидели пять минут в одном помещении. За столом все равны — и все подчиняются одним и тем же правилам. На этом и держался Мертвый дом с самого своего основания (если кто-то и покидал ряды крыс — то лишь посмертно). Тут было не важно, как ты сюда попал и что представлял из себя до этого — этот стол обнулял все счетчики. Тут было важно только то, что ты теперь свой, раз сидишь за этим столом.

Разлей вино, разлей на белый стол,

Кричи и смейся, пропивай талант,

Пустые слезы ничего не стоят,

Воды и хлеба дай, официант!

Федя ловко одной рукой сдавал карты, пока Антон выкладывал на стол остатки колбасы и хлеба. Чайник кипел уже третий раз за вечер — и они пока не собирались расходиться. Садясь за этот стол помни — что яд ты должен оставить за пределами комнаты. И ты останешься здесь, пока Лев Николаевич всех не отпустит. Пусть руки всех присутствующих по локоть в крови, и у каждого полно секретов даже от Льва Николаевича, но сейчас можно верить всему сказанному без оглядки — оно станет правдой, даже если не было ею до того (такова тяжесть Крейцеровой сонаты). Открывать рот за таким столом — надо отважиться. Редко кто-то кроме Льва Николаевича говорил на этих собраниях. Но Феде закон не писан. Однажды — в году 10 или ещё раньше — он опоздал, потом долго смахивал снег с воротника пальто, прежде чем достать из кармана пачку чая и подойти к столу. Едва закончив с ритуальными пятью с половиной щепотками, он попросил слово. И тут же, при всех зачитал то, что очень скоро стало манифестом Мертвого дома. «Вы страдаете, — говорил он, обращаясь к эсперам. Щуплый мальчишка лет пятнадцати в мокром чёрном пальто на грязненькой кухне неизвестно чьей питерской квартиры. — Вы страдаете, это неизбежно. Вы страдаете из-за своего дара». «Дар — проклятие, и не вам ли, эсперы, об этом знать. Лучше, чем кто-либо другой вы понимаете: сила ваша огромна, а вы сами жалки и несчастны, как и все смертные. Именно от этой несоразмерности вы страдаете. Вы прокляты, но не вы в этом виноваты. Вы прокляты и избавить от проклятья вас и этот мир может лишь всемилостивая смерть. Но на смену вам придут другие — такие же как и вы, отягощенные даром — и вы должны им помочь, чтобы не страдали они так, как страдаете сейчас вы», — он по-дурацки махал рукой в такт своим словам и немного раскачивался вперед-назад, как школьник декламирующий любимые стихи при всем классе. «Вас используют! — тогда впервые на памяти Антона на бледном федином лице проступило что-то вроде румянца. — Это самый страшный грех, преступление против человечества и человеческой природы. И кара должна обрушиться на тех, кто использует ваш дар. Вы, эсперы, прокляты, но пока вы не стали игрушкой в чужих руках — это можно исправить. Ибо тот грешен, кто использует силу. А любой эспер её отрицает и боится, потому что знает, что совладать с ней не в состоянии. Вы слабы, вы знаете это. Вы никогда не идёте против собственных инстинктов, если вас к этому не принуждают». «Дар — испытание для всех нас, для всего человечества. — кто-то из присутствовавших позволил улыбнуться на этих словах, но потом с ужасом вспомнил, где находится и прикусил язык, чтобы не дать вырваться дурацкой шутке. — Искушение властью, соблазнение безмерным могуществом. С ним нужно бороться; оно — самое греховное, что только есть на этом свете. Помните!» «Я не призываю вас, люди, уничтожать эсперов. — на этом месте Федя обернулся к окну, из темноты которого выныривали и прижимались к стеклу огромные хлопья снега. — Убивать себе подобных, несущих великое проклятие. Это не исправит ничего. Родятся новые и будут страдать так же, неся в себе зерно разрушения, которое вашими, люди, гнусными помыслами и деяниями сможет прорасти и сотворить великое зло. Умерьте же вашу жажду могущества, смирите свои сердца. Дар нужно уничтожить как явление, а не как отдельные проявления». «Источник дара, этого проклятия, ниспосланного человечеству — гордыня. И средство воплощения этой гордыни — Книга. Если бы бог был таков, как его принимают агностики, он был бы этой Книгой. Игрушкой в руках чужих амбиций, страстей и глупости. — Лев Николаевич тогда впервые пошевелился — даже он, контролировавший все в этой комнате не мог помешать никому из присутствующих говорить. — Уважения и жалости достоин атеист, отрицающий бытие Божие, но готовый за свои убеждения сгореть на костре — пусть он и не готов к истине, но приемлет и кару за отказ от неё; презрения и гнева заслуживает агностик, слабый перед угрозой адских врат, хитрый — ибо принимает мишуру обрядов как путь к спасению, подлый — так как подобен листу на осеннем ветру и изменяет своему слову ради собственной выгоды. Его бог — глиняная фигура, хрупкая, созданная руками бесталанного мастера. Её можно заменить в любой момент». «Книга, как воплощение гордыни, способна однако покаяние человечества принять и изменить мир, вернув ему прежнюю чистоту. Лже-бог агностиков переменчив как и они. Лже-бог, посланный на испытание нам всем, способен исправить плоды своего дьявольского труда, но для этого необходимо раскаяние всего человечества», — Федя замер в конце темной фигурой на фоне темного окна с белыми росчерками снежинок. Гордый собой, спокойный и собранный. Волнение выдавала лишь румянца на щеках. Даже Лев Николаевич тогда промолчал, хотя не со всем он бы согласился — до того, как оно было произнесено. Ход таких встреч нельзя было ни остановить, ни обратить (подобное случилось лишь однажды — и тогда это тоже была вина Феди, притащившего с собой того прохвоста). Голову вдруг сжало стальным обручем и зубы скрипнули о стекло стакана. Выбившаяся из сил птица наконец-то нагнала тех, за кем следила. Вечер 3его числа был беспокойным — по улицам сновали местные, символисты и другие сомнительные личности — например, двое мальчишек из ОПОЯЗа. Бесполезный прикормленный Шкловским молодняк, который годился разве что в качестве наживки — Борис опять послал нас двоих на эти пустые улицы. — и Антон скорчился от этого крика и прикрыл глаза. На изнанке век отразились силуэты двоих парней. — Ну давай, начинай ныть: «Почему…?» — подначивал один. — Город пуст, как Москва в слякоть на рассвете. — огрызался другой. — Великодержавный идиот! — Цепная шавка серых! — После вчерашней бессмысленной попойки даже странно, что ты нормально стоишь на ногах. — Знаешь, там было весело. — Ха-ха. — протянул его напарник пренебрежительно. — Ой, нет. С тобой стало бы скучно. Тот что повыше хмыкнул и зашагал ещё быстрее. — У Бориса есть наводка? — поинтересовался второй. — У него есть нюх. Да и надо попугать эту продажную шушару. — Они же просто посылаю диффузные патрули. — Да, как всегда. Видели ж такое, и не раз. — Уволь! Опять этот ностальгический тон. — Блядь, голый стёб без тени смысла никому не нужен. Угомонись. Солнце садилось за их спинами, а справа поднималась кирпичная стена парка, за которой шла драка. — Перемахнём так? — Лестница впереди. Ещё детвору распугаем. — отрезал высокий. — В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выпустит… — Собаки-то как раз бегают. — Верно. Кудлатые, бродячие. Все в репьях. И — грязные. По самые свои острые беспородные уши. — Бродят уши по земле. Бродят… — И кто вообще придумал этот эвфемизм. Крики, лязг и яростное шатание деревьев за стеной. — Никогда не было и вот опять! — Кто с кем, ты как думаешь? — Мы на отработанном маршруте Орла, так говорил Борис. — А с кем? — Громко. Там местные детишки резвятся. — Тогда через стену. Эффектнее будет. — Подсади, мордоворот. — Пошёл ты. — Иду, только потише. За ними через кирпичную кладку перелетела и антонова птица. Наверху, посреди детской площадки были раскиданы зинины люди, на ногах держалась только она сама. Из местных были три мертвых пулемётчика, да два пацана все еще вяло отмахивались от Зины. Слишком вяло и несинхронизированно. Белобрысый еле держался на ногах, прислонившись к дереву. Чернявый же зачем-то — прямо после очередного удара хлыста поворачивается спиной к врагу и замирает. Он принимает на спину ударов пять, прежде чем рубит наотмашь по запястьям напарника и отскакивает от того — прямо под удар зининой лозы. — Увлекательно. Это даже не плохая мина при плохой игре. Это же капитуляция… Один из двоих ОПОЯЗовцев выстрелил. Потом ещё раз. Зина среагировала мгновенно: Орёл ретировался — чёрные плечи с красными распростертыми крыльями скрылись в стороне. — Знаешь, очень смешно наблюдать, как она пашет одна при трёх бездействующих пешках. — Наши рожи всё ещё выглядят как-то, с чем не стоит связываться. И ты опять просто смотрел. — Ну, кто-то думает, а кто-то стреляет. Смотри-смотри второй пацан ещё шевелится. Чернявый — принявший последний удар грудью — шатаясь поднялся на ноги. Закашлялся и попытался призвать своего демона из плаща. — Ты ж помрёшь сейчас. — крикнул ему ОПОЯЗовец. — Вали, парень, пока можешь. Поколебавшись минуту, чернявый кинулся бежать. Зрение подвело Антона — пришлось приоткрыть глаза, чтобы избавиться от тошнотворной боли в висках. Остался только звук: — Серьёзно?! Кинул напарника и сбежал? — Ти-и. Смотри на руки пацана. Лапы, я видел такое уже. — Да, а ещё прирастают ловко. — Давай поднимем его что ли? Захлебнется ещё. — Бессмысленно же. — Лучше чем ничего. И тем, кто придёт убирать трупы, будет понятнее, если брошенному напарнику хоть чем-то помогут. — Да, местные не сильно бережнее к своим относятся, чем Орёл. Последовала пауза и звук удара: — И почему я не мог пойти с девочками, — тихий вздох, на грани слышимости. Антон вынырнул обратно в реальность, призывая птицу домой. Зину потрепали этим вечером — это главное. Дальше остается только расставить ловушку — и можно будет наконец свести старые счеты. А пока Федя перекидывался с Ваней и Колей в карты, Максим что-то осторожно объяснял Льву Николаевичу, и заварочный чайник с яркими цветами на боках снова залит кипятком.

Сегодня праздник сердца и души,

Как будто флаг повяжешь красный бант,

Не мелочись, швыряй свои гроши.

Воды и хлеба дай, официант!