Юкагама (дорев.)

Winter rain clouds —

soldiers off to China

to be blown to bits.

Marching together

on the ground their feet

will never pound again.

Leaving hands and feet

behind in China:

Japanese soldiers come home.

Will the municipality

stage a banner day

for those brought back as bones?

Вечер 2 ноября, пустой бар — кому придет в голову пьянствовать в такое время в Йокогаме? Он сидит за стойкой, нацепив на себя широкие спортивные штаны и безразмерную толстовку. Это дикость и безвкусица — с тех пор как его подобрали с улицы, он брезгливо избегал подобного. Потому что научили, что можно и нужно иначе. Даже во времена заданий под прикрытием в Европе он не опускался до такого. Сейчас же, пожалуй, действительно хотелось, чтобы его принимали за сопляка-студента, расклеившегося из-за каких-нибудь дурацких оценок. «Представь, что тебе двадцать, ты не так давно поступил у Йокогамский универ, на какую-то помпезную и распиаренную кафедру. Просиживать уже второй год штаны непонятно зачем. Сам потерялся и запутался, но, кажется, научился получать удовольствие от жизни, хоть и не так, как честолюбиво когда-то предполагал — например, просаживая в баре деньги, присланные из дома». Он уперся коленкой в стойку и задумчиво глянул на пустующее место бармена — тот не так давно смылся в подсобку и явно не спешил возвращаться обратно к угрюмому посетителю. «Для полного соответствия образу, надо присоседиться к какой-нибудь компании, напиться с ними до беспамятства, как любит делать Дадзай… Хотя и не о нем сейчас речь. Дадзай… Дадзай сдает позиции, Мори бездействует и все это совершенно чудовищно и неправильно. Те, кто всегда знал, что делать — почему-то отпускают контроль». Шумных компаний, к которым можно было бы подсесть и невзначай познакомиться этим вечером в заведении не было. Только за самым дальним столиком о чем-то спорили двое тихих посетителей, изредка бросавших взгляды в сторону стойки — Накахара ощущал их спиной. Впрочем, никакой угрозы они в себе не несли. «Оставаться одному — страшно. Намного страшнее того, что предстоит. Ожидание в неизвестности выматывает, а от навалившихся новостей просто хочется выть». Вокруг отвратительно тихо — в такие времена непринято заводить музыку, даже в питейных заведениях. Будто бы кто-то заботится о том, чтобы первые признаки тревоги были услышаны. Будто бы это может кого-то уберечь. Он не хотел вспоминать, но с Коё они изредка выбирались в свет. Но это были совершенно другие места. Там было темно, загадочно и тишина обволакивала спокойствием. Там ступали бесшумно, лишь тихо звенели хрусталь, фарфор и столовое серебро. Здесь же не было яркого шёлка, сложных шпилек и красивой, давно знакомой улыбки через столик… В конце-концов, он искал, как отвлечься. Накахара усилием воли заставил себя вынырнуть из этих воспоминаний, тишины вокруг больше не было. Усатый китаец так и не вернулся на свой пост, но из-за дальнего стола доносилось тихое пение. Давай останемся здесь Сохранять беспокойный очаг. Будут чахнуть плащи на гвозде, А мы будем грустить при свечах О прожитой весне, о бездарной войне… Он улавливал лишь тени строк, не разбирая даже, какой именно из европейских языков это был. Показалось странно знакомо. И в то же время — совершенно дико. Было в этом что-то от прошлого, и прикрыв глаза Накахара пытался вспомнить, какого именно, вслушиваясь не в сами слова, но в общее звучание — пел только один из двоих, примастившихся за дальним столиком. Голос звучал довольно трезво и странно бередил душу: Пока знамя в руках, будет гибель легка, А застывшую кровь просто смоет река… Из этого состояния его вывел громкий хлопок ладонью по стойке. Товарищ того, кто выводил рулады в дальнем углу, пытался призвать китайца из подсобки. Тот кряхтя выбрался и отдал последние бутылки абсента и виски посетителю. Тот поблагодарил, а затем дернул Накахару за рукав: — Пойдем, выпьем с нами, друг. Тот наконец открыл глаза и узнал. И это спокойное живое лицо, и вечный белый свитер. Сразу же вспомнилось и лицо его напарника, понемногу входившего во вкус и становившегося громче, особенно звучно он протянул последнюю строку: Я скажу: «А давай мы уйдем на заре». И потом замолчал, переводя дыхание. Двое из дальнего угла знали Накахару раньше. Тогда он тоже носил маску желторотого студента по обмену. Теперешний внешний вид неплохо вписывался в старую легенду. Ломать ту же самую комедию снова — что может быть забавнее. По крайней мере, они не связаны с той частью его прошлого, которую сейчас стоит отложить в самый дальний угол сознания и игнорировать, пока хватает сил. Интересно, что же эти двое из дальнего угла что-то забыли в Йокогаме… Накахара сдался на уговоры, покинул стойку и пошëл здороваться. Хем уже откупорил добытый к китайца абсент, а Эрих презрительно сморщил нос на резкий запах. Накахаре кивнули и слегка пододвинулись. На столе была расстелена карта Йокогамы, и Эрих, поймав его взгляд быстро сгреб с нее пластиковые фишки для детской игры-бродилки, а саму бумагу бережно свернул. Это были два информатора, с которыми пришлось плотно поработать во времена первой командировки на запад — тощий, весь странно изломанный и согнутый нездорово-бледный Эрих; и огромный, мощный, в вечном своем белом свитере Хэм. Настоящих имен, и даже других позывных, этих двоих Накахара не знал. Водить дружбу с такими как они, продававшим сведения о поставках оружия, перераспределении стратегических ресурсов и расположении подпольных лабораторий Проклятых было странно. И тем не менее, они успели сойтись за те несколько месяцев. Тогда Накахара мало чего понимал. Его, привыкшего к роли силовика или по крайней мере, полевого командира, отправили под прикрытием собирать сведения. В незнакомых шмотках, с иностранным словарем под мышкой и без привычного напутственного наставления от Коё он оказался в Дрездене. Потом вместе с этими двумя исколесил половину Германии. Он был не готов к этой новой, смешной жизни. Думал, что эта блажь Мори скоро пройдет, он приедет через месяцок домой и все снова станет как было — просто и понятно. На самом деле домой он вернулся через год, получил приятные вести и новую командировку — потому что вместе со свалившим в закат Дадзаем мафию покинул и агент, занимавшийся всеми делами на западе. Только спустя пару лет Накахара уразумел, что потеря Анго значила намного больше для Порта, чем бегство исполнителя. Второго такого умельца найти было сложно. И Мори не придумал ничего лучше, как просто запихнуть его — ставшего бесполезным и неуправляемым после потери напарника — на место предателя. Тогда он копал под Проклятых, искал ниточки, привязывающие их к Мимику, пути, которыми те контролировали половину Европы, и правду о самом себе. Ненависть к Проклятым. Наверное, именно на этом и строилось взаимодействие Накахары с Эрихом и Хэмом. Странно было бы называть это дружбой — двойной агент всегда скользкая личность. Тот же Анго не вызывал ничего кроме глухой ненависти. Здесь Накахара совершенно не мог понять снисходительности Дадзая, а ведь того предали, и вторым после Мори в истории с Мимиком, вне всякого сомнения, был Анго… Ну да пëс с ним. Если ему угодно отпускать просто так проходимцев, если он может после этого спокойно жить — милости просим. А Накахаре такой подход чужд. Хотелось кричать, возражая Мори в том недавнем разговоре, что предают не все. Что есть вещи за которые скорее умирают, чем ломаются под пытками… Хотелось бы. Только вот бывшая непоколебимой Коё почему-то сдалась. Он однул себя. Сейчас интереснее было узнать, что привело этих двоих в город. Хэм уже налил абсента себе, подтолкнул к Накахаре вторую стопку. Эрих резкого запаха не любил и качал сейчас в руках старый-добрый виски в граненом стакане. Все было так же, как тогда — будто бы мир не летел ко всем чертям. Они улыбнулись друг другу и выпили за встречу. Накахара знал о своих собутыльниках относительно немногое. Первое, и самое важное: Хем и Эрих работали на себя. С кем они партнеры, с кем они друзья — достоверно не знал никто. У них было два основных товара: оружие и сведения. Первым преимущественно занимался Хем, самым ценным в его поставках была легальность. Он не курировал контрабандистов, нет. Миротворческие войска, договорная, официально оформленная военная помощь. Он искал клиентов, сводил нужные стороны друг с другом и делая нередко политику серьезных кабинетов, но к производству и у сбыту поставленного отношения не имел никакого. Такие ходили легенды о Хэме — не смущавшегося посылать Фицджеральда на три буквы, когда тот намекал на возможность делать бизнес чуть более удобно. Хэм не был из тех, кто наживался без зазрения совести на чем-то непотребном и вызывал этим отвращение. Но ни одна революция в любой банановой республике не обходилась без него. Об этом знали все, никто не мог, не хотел и даже и не думал о том, чтобы этому помешать. При общей бесшабашной храбрости авантюр Хэма, он они ни разу не вступал в прямую конфронтацию с ООН, Часовой Башней и другими крупными игроками. Антиимпериалистические выступления, устранение диктаторского режима — всё это притягивало внимание Хэма как магнитом… И он сводил возможных продавцов с потенциальными покупателями, безошибочно выбирая тех, что потом запомнятся героями… И в своей стране, и за пределами… Тех, кто если и не выиграет войну, то не будет забыт. Но даже не эта потрясающая удачливость выделяла Хэма… Что-то было у него, в манере двигаться, говорить… Даже жить. Он делал деньги на войне. Долгие годы, жил только этим и никогда не чувствовал никакого дискомфорта. Он пил любимый абсент, трепался с Эрихом и производил впечатление абсолютно счастливого человека. Нет, не это. Мастером он был. Специалистом. Человеком знавшим досконально ту странную область, в которой трудился. Было что-то в нëм, сразу кричавшее об этом. Что-то неуловимое, ставящее его на одну доску с такими как Мори, Коё, и, наверное, Фицджеральд. Дадзай слишком мелок для таких сравнений. Не апломб, самоуверенность, крикливость… Что-то менее явное, описываемое и понятное. Они с Хэмом выпили по второй, так и не сказав друг другу и пары слов. Тревожный звоночек в голове — зачем они здесь? Если Хэм, обычно работающий из той точки света, где ему нравится, а не из той, где непосредственно сосредоточены его интересы, оказался в Йокогаме — это не случайность. Если Хэм двинулся куда-то, это обычно ничего не значило… Но с его чутьем соваться туда, где так отчëтлиыо пахнет палëным, как в Йокогаме сейчас… Он не мог не чувствовать. И был сам — против своего обыкновения — в эпицентре событий. Эрих покачал очередной опустевший стакан, а затем затянул очередную песню. Они знали друг друга неплохо, но с довольно странной стороны. Никогда не заикались о способностях, работе, специфике отношений. Они были повязаны молчаливым договором. Единственное о чëм говорили серьëзно — прошлое. Все трое владели информацией… Все трое никогда не имели права доверять и в тоже время иррационально стремились к этому, открывая секреты и надеясь только на деловую этику, раз уж чувство товарищества было знакомо слишком смутно. Товарищество зиждилось не на доверии, скорее уж на отчаянии. Как вечная притча о поиске девочкой спокойствия и любви в объятиях чужого взрослого мужика. И ключевое здесь чужого, но может быть всë-таки не чуждого. Отчаянное одиночество сводило вместе тех, кому надеяться было не на что. И странно было вспоминать о том, что было четыре года назад в баре на соседней улице — как это выглядело и к чему в итоге привело. Не примерять на себя чужих имëн, не тащить аналогии за хвост из кулуаров памяти и не сметь распускать нюни. Сантименты остались на старой съëмной квартире в бывшем самом помпезном районе Йокогамы. Это другие воспоминания — его собственные — из другого участка памяти, когда он еще не знал Дадзая и не числился в рядах Портовой Мафии. Они искали следы проклятых, Эрих ненавидел их настолько — насколько человек вообще способен ненавидеть. Его беременная жена погибла в одном из их исследовательских центров, а они никак не смог этому помешать — он тихо добавил как-то раз пересказывая собственное отчаяние, что именно после этого у него пробудился дар — и он сжег без зазрения совести все свои недописанные и лежавшие в столе, но так и не дожившие до публикации романы. О чём таком успел Эрих за свою молодость измарать бумагу — никто никогда не узнает. Он попался на глаза Хэму — уже тогда промышлявшему своим странным ремеслом в западной Европе — когда в одиночку положил пятерых шестерок проклятых, пришедших его вербовать. Жирный ответ «НЕТ» был выведен кровью на паркете гостиничного номера. Последствия же Эриха не волновали. С тех пор они слонялись по свету вдвоем, промышляя странным ремеслом Хэма. Когда Накахара присел рядом, Эрих поспешно спрятал в карман карту и ссыпал фишки в банку. Что что-то было не чисто. И старое сомнение в том, что Хэм справляется со всем один как и в том, что Эрих просто так всегда рядом, снова закралось в душу. Они не знали достоверно подноготную способностей друг друга. Спрашивать о таком считалось верхом неприличия. Они улыбались Накахаре — большой, слегка грузный Хэм и тощий Эрих. Но эта спрятанная впопыхах карта — глупо. Он никогда не спросит о том, что это такое было. Его успокаивало их присутствие. Оно отодвигало не периферию сознания те неприятные новости, с которыми нужно будет разобраться в ближайшее время. Непременно. Конечно. Но только завтра. Белый тонкий свитер Хэма с высоким горлом. Он выглядел как дома — пугающе естественно, для человека в чужой стране. В закрытом городе, накрытом невидимым колпаком. Эрих же явно нервничал. Тонкие губы подрагивали, следы темной щетины виднелись на щеках, какая-то затравленность в глазах. Он глотал виски как воду. Чёрный костюм делал его ещë тоньше, чем всегда. Эрих выглядел жалко. Хоть и пытался улыбаться Накахаре. А потом — чтобы отвлечься — снова затягивал свои странные песни. — Проклятые в городе? — спросил Накахара, кивая Эриху. Тот оборвал пение на середине строфы и попытался сфокусировать взгляд. — Да. — отвечал за друга Хэм, — Они самые. — Неважно выглядишь, Эрих. — Ещë бы. Как приехали — весь белый и трясëтся. — Ты собираешься их найти? — Я их всю жизнь ищу. А тут сами в руки просятся. — Эрих сжимает кулаки до хруста и жалобного скрипа стола под ними. Накахара хмыкает и понимает. Когда-то он хотел ответов — кто он такой, почему отличается от других и откуда все-таки взялся древний божок Арахабаки и Порча. Теперь же, когда выяснилось, что ответы были всегда рядом — только руку протяни, он собирался разобраться с Проклятыми. С той же холодной безжалостностью, особенно после утренних новостей. — Я тоже, — шипит Накахара. — Ты не был готов с ними разобраться. — поднял бровь Хэм. — Ты раньше всегда хотел найти ответы на свои вопросы. — Теперь я знаю ответы. И хочу уничтожить. — Эрих кивнул в знак одобрения, а Хэм нахмурился. — Так значит в Йокогамском комплексе после взрыва что-то уцелело? — Да, ответы были рядом. И, — он помедлил, решаясь на излишнюю откровенность, — там мало приятного. Они хотели сделать бомбу с дистанционным взрывателем. А получили бомбу разумную, способную сдетонировать самостоятельно, по собственному желанию. — И ты не планируешь выжить? — попытался спросить Хэм. Но Накахара отмахнулся. — Самое смешное, что они сами об этом узнали лишь вчера. И, — он снова медлил, сомневаясь, сколько стоит всё-таки выдавать, — я надеюсь, что свежеобретенное знание послужит им во вред. — Крыса? Или предательство? — Они надавили на покрывавшего крысу, чтобы склонить к предательству. Какая же мерзость. Эрих прикрыл глаза — складка меж бровей расслабилась и лицо показалось моложе — а затем затянул: Давай умрем на войне, Защищая последний приют. Гордо стоя спина к спине, Мы погибнем в неравном бою… Они говорили ещё долго. Хэм интересовался всякими глупостями вроде изменений цен на алкоголь, иногда, впрочем, серьёзнел и спрашивал и про комиссаров ООН, и про количество оставшихся в городе жителей. Накахара был уверен, что все эти ответы и без того известны, но все же продолжал говорить. Голова оставалась пустой, лишь горечь абсента прокатываясь по горлу, нагоняла на разум белый непроглядный туман. С каждым глотком, он делался все сильнее. В конце концов тело просто не выдержало.

***

— Плохо только то, что алкоголь в этом городе закончится сильно раньше, чем колпак поднимется. — Думаешь, старина Фрэнсис, прокладывавший «трубы» под твоим куполом не озаботиться тем, чтобы снабдить самого себя выпивкой? — Думаешь, поделится? Мы тогда крепко поругались из-за Зельды. — Хэм покачал головой. — Ерунда это всё. — Хороша ерунда, из этой женщины он теперь втянут в разборки тут в Йокогаме. — Даже спустя столько лет все еще беспокоишься. — Эрих растягивал слова, распластываясь по столу. — Я работал с ним задолго до того, как встретил тебя. — Да, где уж мне бездушному понять. Вы разворотили половину Американского континента, погребли под Гильдию всё, что можно было подгрести. А потом просто поругались на пустом месте, когда Фицджеральд женился. — Он женился на истеричке, прекрасно зная, что ни к чему хорошему это привести не может. И нет, я несколько лет терпел их скандалы в совете. Ей хватало наглости являться туда голой и требовать права голоса. — Ладно, не об этом речь. Чем она его под колпак сейчас загнала? Он же знает прекрасно, что тут не обычный Колокол. Черт подери, документы Часовой Башни всем известны. Это минимум лет этак на десять. А чтобы класть трубы — не обязательно оставаться в городе, тем более самому. — Он отчаялся настолько, что ищет Книгу. — Так и она тоже здесь? — А шут её… Только вот и мальчишка этот, — Хэм кивает на посапывающего под пальто Эриха Накахару, — тоже ведь про книгу думает. — Не всё ли равно, кто и за что тут борется. Мы лили кровь — и свою, и чужую — на чужих полях и за чужие идеи так долго, что все потеряло смысл. — Кровожадный ты наш… — Эрих же в ответ смеётся и затягивает: Я был безоружным бродягой, я был убийцей в строю, Я дрался под белым флагом за счастье в чужом краю… Они не просто работали вдвоëм. Они не просто пили вместе. Много воды утекло с тех пор, как Хэм убедил Эриха примкнуть к нему. Они работали вдвоëм и половина успеха Хэма была в даре Эриха — «На западном фронте без перемен» позволяла прослеживать передвижения заранее фиксированной группы людей. Но эта сила сбоит в том случае, если система открытая. Фигур становится слишком много и контроль ускользает. Однако, если изолировать систему, опустить сверху колпак — «Колокол» — то можно получать точную информацию, планировать поставки. Вместо «По ком звонит колокол» у них получались скорее «мухи под колпаком». Когда-то давно Хэм пообещал Эриху месть. Месть Проклятым — за разрушенный дом. За проигранную войну, за убитую семью. Свершиться все должно было здесь, в Йокогаме. Утро третьего ноября они встречали все там же. Заспанный китаец, так и не решившийся выгнать ночных гостей из своего заведения расхрабрился настолько, что предложил завтрак. Теперь Хэм с Эрихом жевали тосты за утренним кофе, разложив на столе карту. Эрих утащил со стойки подшивку старых газет и теперь самозабвенно в них рылся. Склонившись над пожелтевшим от времени газетным листом, листом он хмыкнул: — «Вывесит ли муниципалитет плакат в память о тех, кто вернулся домой в гробу?» — потом перевел взгляд на карту с медленно перемещающимися по ней фишками. — Отсюда мало кто вернется домой, — протянул поднявшийся из-за стола Хэм, прикладываясь ко вчерашней бутылке абсента с утра пораньше. А потом утопал в сторону стойки. — Сантока, — разобрал Эрих имя ниже ниже. — «Огонь на вершине горы» — вот уж действительно, говорящее. Подошел Хэм и перегнулся через плечо: — О, да это шеф местного Особого отдела. — Того самого, что виноват в скандале с марионетками Проклятых? — Свежо предание, а верится с трудом. — Может, он только стишки звучные писать и умел. — Здесь он, кстати? — заинтересовался Хэм и потянулся к карте. — Нет, я как раз проверил. — отрезал Эрих.