Этюды на коленке

      Собрания по субботам. Неприлично яркие пластиковые табуретки и стенания живых мертвецов. Его гарантия, что братец не станет (д)опекать двадцать четыре на семь без перерывов и выходных. Плакат у двери с издевательским «Carpe diem» – у художника явно хорошее чувство юмора – единственное, что ещё способно вызвать у него искреннюю улыбку. Слоган как врата в лимб, дальше – слезоточивые истории, притворное смирение. И сладковатое дыхание смерти у затылка, которое запах кофейных помоев не в силах перебить. В эти стены пока пускают с надеждой – дозой бутафорского морфина. Он оставил её, впервые переступив порог.       В таких группах большая текучка – кто-то выходит на объявленной остановке, а некоторые трясутся дальше, ожидая своей очереди. Лица сменяются настолько быстро, что он перестаёт запоминать. Перестаёт обращать внимание. «Колесо сансары», – сказал бы социальный работник, щуплый очкарик с приклеенной улыбкой. «Чёртова ярмарочная карусель», – кривится он.       Ей здесь не место. Ему хватает беглого взгляда, чтобы это понять. Она заяц-безбилетник, трансферный пассажир. Дурная девчонка, что заглянула в чумную деревню от большого любопытства. Она опухоль, пожирающая его мозг. Она не умирает.       Его зловещая реальность для неё ролевая игра: она исправно приходит каждую субботу, усаживается на пластиковую табуретку и прилежно складывает руки на коленях. Слушает, вытирает глаза, хлопает. С таким фанатизмом его мать ходила в церковь. Пока ещё могла ходить, пока болезнь не обглодала мышцы с ломких костей. А потом принялась за него. Тут такой сказкой никого не удивишь.       Она дежурит у жестяного цилиндра с растворимой кофейной бурдой. Толкучки у этого стола никогда нет – мало кому кусок полезет в горло после разговоров о смерти. На неё, похоже, они только нагоняют аппетит. Он не ищет общения, и на морде его это написано, наверное, раз больше не подходит к нему ни один анонимный безнадёжный – она же летит на предостережение, как мотылёк на гудящий неон.       «Я никак не могу умереть», – первое, что он от неё слышит; тоном, которым обычно завязывают пустые разговоры на светских приёмах. Это его точка невозврата. С этого момента всё официально летит в тартарары. В её глазах он давний знакомый, словно субботнее натирание задницами ярких табуреток их как-то связывает. Она даже не соизволяет представиться, только облизывает палец от сахарной пудры и стучит по груди коротким, алым ногтем. «Найроби» – неразборчиво нацарапано на её бирке. У его опухоли появляется имя.       Девчонка раздражает его до сухости во рту. Кичится своей живучестью перед толпой, с боем выгрызающей у судьбы ещё один день. Это первая яркая эмоция за последние месяцы. Доказательство того, что он ещё существует. Молчание Найроби не отталкивает и уж точно не смущает: она наклоняется доверительно, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. «Моя тайна раскрыта», – шепчет она заговорщически, хитро прищурившись. Кофе переливается через край, капает ему на туфли с ободка стаканчика. Кофе горячий и, думает он, больно жжёт её пальцы, но она только лыбится шире и нахальнее. «Но ты же меня не выдашь, правда?».       А она проницательная, эта девчонка с придуманным именем. Сверкает на него по-ведьмински чёрными глазами, смахнув на макушку круглые очки. Волосы у неё, как сорочье гнездо: колтуны в нитках и бусинах, в которых и запутываются, как в паутине, бутылочные стёкла в кислотной оправе. И хищный крючковатый нос финальным штрихом. Живи она в Средневековье – сожгли бы тут же, без суда и следствия. А он был бы архидьяконом, вынесшим обвинение. И смотрел бы удовлетворённо, как лижут языки пламени оливковую кожу, как уносится пепел в небо.       Она умело мимикрирующий чужак – его тоже можно подогнать под эту гребёнку. Сунуть в коробку и налепить стикер «брак», а после вынести на помойку с другим хламом. Поддержка нужна младшему братишке, что упрямо цепляется за его обрывистую линию жизни, но, вопреки, каждую субботу мимо «Carpe diem» проходит он сам. Тот, что не верит. И теряется на фоне наивных согруппников, которые ждут магического исцеления, как пришествия Пасхального кролика.       Эти стены, вполне возможно, впервые становятся свидетелями искреннего смеха: она хохочет громко, заглянув в его мысли своим ведьминским взглядом – и на лицах, как по щелчку пальцев обращённых к нему, впервые написана не тошнотворная жалость. Девчонка привносит в его реальность много «впервые». Что-то, что он поймёт позже. А пока она салютует бумажным стаканчиком и уходит, нарочно задевая его плечом. Оставляет после себя ржавые разводы на носках его туфель и червоточину в груди. Так он и знакомится с Найроби.       Она не говорит, почему ей так нравится проводить субботние вечера в компании смертников – он не спешит узнавать. Они предпочитают не говорить о жизни за пределами группы в принципе. Чтобы одно не проникло в другое, не смешалось иловой мутью, катарактой затягивая настоящее. Лица продолжают мелькать калейдоскопом, но яркие пластиковые табуретки никогда не пустуют. Меняются голоса, что рассказывают одну и ту же историю. А они остаются. Она никак не может умереть – он всё ещё продолжает существовать. Ирония, достойная старины Шекспира.       Найроби, видимо, живёт на одном растворимом кофе и дешёвых пончиках в коробке из-под обуви. Она – гиперактивный ребёнок с передозом глюкозы на застолье. Бегает между взрослыми до взмыленной спины, общается с незнакомцами, смеётся. И костлявые руки снисходительно треплют её по голове, и вежливо растягиваются в улыбках потрескавшиеся губы. Она совсем девчонка временами. Прячет острые плечи и выступающие ключицы под футболки с дурацкими надписями, а те под искусственный мех рукавов. Запутывает в косах яркую пластмассу очков, оставляет блестящий полумесяц помады на ободке серого картона. И цокает шпильками по плитке, как забивает гвозди в крышку гроба. В высоких сапогах не по погоде ноги её истончаются в край.       Она верит. Верит в загробную жизнь в облаках: квадратные метры в райских кущах по дешёвке, плетёт небылицы, пальцами шагая по линиям ладони, вертит стаканчик, разглядывая бурые потёки кляксы на размокающем дне. И пророчит ему счастье по доброй традиции цыганских мошенниц. А он смеётся искренне, крепче сжимая кулак в другой руке, и ждёт, пока, стряхнув ноющую боль со скрученных приступом фаланг, пройдёт тремор. Он знает, что скоро станет трудно держать карандаш. Болезни редко бывают изобретательными. В отличие от людей.       Найроби тянет его ладонь к себе на колени. Молча и непосредственно. Ледяными пальцами проворно вяжет на его подрагивающем запястье узлы из замусоленной красной пряжи, свежесорванной со своего, приглаживает припалённые куцые хвосты. На удачу, по её тихим словам. Узлы крепкие, их теперь только срезать: придётся подождать до дома. Под манжетой рубашки по коже вверх-вниз елозит свободная шерстяная нить, согревает задеревенелые суставы – боль уползает через время, чтобы набраться сил. Он разминает пальцы облегчённо, и так же молча затягивает ремешок своих часов на её голом запястье. Меняет удачу на время.       Он провожает её после. Тяжёлый циферблат призывно отблёскивает в свете фар, и он предпочёл бы, чтобы часы не сняли с Найроби вместе с рукой в первый же вечер. В его голове повод звучит достаточно убедительно. В её – не очень. Она может за себя постоять – по крайней мере, так она заявляет с широченной, бесстыжей улыбкой – но от предложения, что больше похоже на констатацию факта, не отказывается. Найроби живёт где-то в трущобах, в тесной комнате на чердаке. Ключа у неё нет: замок выворочен то ли незадачливыми грабителями, то ли ей самой; она обыденно толкает дверь бедром, и та скрипит пронзительнее сигнализации, застревая полуоткрытой.       Залезь сюда воры – отчаянные люди, которых не остановили ни обломанные ступени, ни облупленные деревянные рамы – оставили бы что-то из своего просто из жалости. А, может, так они и поступили: напротив – кровать да приставленный к окну стул в мигающем свете гирлянд – рубеж прожиточного минимума. Между мебелью и порогом трещат шаги: пять – её, его – едва четыре. Перспектива у жилища ясная. Не рухнет ветхий дощатый пол, так обвалятся скошенные стены.       Часы выбиваются из разнообразия тряпок и побрякушек, которое так любит навешивать на себя Найроби, но она не снимает их ни в следующую субботу, ни в субботу после. Не оставляет в ломбарде в обмен на мятую наличку. Хоть и, вероятно, стоило бы. Повязанная ею кашлатая нитка притупляет зачастившую боль – на бо́льшую удачу он и не рассчитывает. И не срезает, лишь прячет под рукавом от излишне любознательных глаз. Чёрных ведьмовских, будто подведённых углём.       Под футболкой – рёбра на виду, не нужно и вести вниз пальцами, чтобы пересчитать каждое. Он проводит всё равно, словно открывающий вечер тапёр. Живот в мурашках то синий, то зелёный, то красный, но неизменно впалый, как не дрожи прибитый гвоздями свет. Без одежды она только сильнее девчонка: тонкие куриные косточки, кажется, треснут от малейшего давления, перемелются в труху. Найроби нипочём. Она хихикает, изворачивается – и резко замолкает на выдохе. У резинки трусов шрам чуть шершавый под его замершей ладонью, на полтона темнее нежной кожи. Длинный, давний. Найроби меняется во взгляде, встретившись с его, отшвыривает руку, как что-то ядовитое, опрокидывает его на матрас. Вышибает дух, изо всех сил сдавливая бёдра острыми коленями. Пружина злорадно впивается в поясницу, ногти впиваются в плечи до белых полумесяцев. Глубже всего впиваются глаза, горькие, обжигающие кофейные. Он догадывается, откуда этот шрам. Он молчит.       «Из-за бесплатного кофе», – довольно мычит она в стакан, грея ладони о рифлёные картонные бока. Слова превращаются в пар от фонаря к фонарю, развеиваются в тени. Он вопросительно хмыкает. «Вся эта группа поддержки, – Найроби делает шумный глоток. – Меня держит только бесплатный кофе». Он хмыкает снова, на этот раз утвердительно. Её причина – паршивая, как те кофейные помои в жестяных цилиндрах, полусерьёзная-полуистинная. Другая часть правды, третья или тридцатая – с ней не угадать, в том, что нынче дороже живых ценятся покойники, в рознице удельной массы. На мертвецов народу плевать гораздо меньше. Парадоксально. Идущую по улице нелепую пару – сноба в компании цыганки – не замечает никто.       В следующую субботу Найроби лежит поперёк кровати без сознания. В эту же субботу он решает зайти к ней перед собранием. Он задевает ногой бутылку, и стекло грохочет о дерево, закатываясь под стул. Звенит в тишине. Потом звенит тишина. Найроби лёгкая, хоть и практически вровень с него ростом, шиворот её футболки трещит в мёртвой хватке, негромко хрустит блистерная упаковка в складках одеяла. Со свистом режет воздух крепкая пощёчина. Он зажимает её у раковины, под кашляющий ржавчиной кран, пока она не начинает трепыхаться, как таракан кверху брюхом, слабо отпираться руками, что ходят ходуном от кончиков ногтей и до самого плеча. Найроби давится его пальцами, а потом рыжей водой и желчью, хрипит, царапая керамический обод. И как подкошенная рушится на битый кафель, только он разжимает кулак.       «Чёрт. Сегодня суббота?» – сипит она невнятно, заторможено ворочая неуклюжим языком за оглушительно клацающими зубами. Жалкое зрелище. Знал бы – никогда не зашёл в эту, «её» часть города, не открывал незапертую дверь. Держался подальше; никто бы всё равно не заметил её потери. И было бы лучше. Девчонка раздражает его до шума в ушах, до несдерживаемой ярости, разъедающей внутренности химическим ожогом. Она катализатор. Она тяжело приваливается к стене, роняет голову на грудь: красную от его удара щёку на промокший ворот. Смеётся глухо: «Говорила же, никак не могу умереть». И он кричит.       Ванная комната – вертикальный гроб метр на полтора. Если она вытянет ноги, то упрётся стопами в дверной косяк, и места станет ещё меньше. Поэтому Найроби поджимает их под себя. От носков его туфель до её голых коленей – каких-то пару сантиметров, но её макушка едва достаёт до его бедра. Он не видит глаз, только мокрые ресницы, чёрные контрастом на бледных щеках, и улыбку от уха до уха. Реакцией на его реакцию. Крик затухает – но не злость. Он дёргает Найроби за шкирку, обнажая торчащие позвонки, тащит к кровати, а она не успевает переставлять ноги, спотыкается о воздух. Она бьётся о матрас, раскидывает руки в стороны, словно Христос на Корковаду. Хохочет, захлёбываясь, как ведьма из сказок, не останавливается, пока смех не переходит во всхлип.       У неё глаза покрасневшие – сетка капилляров затягивает белок – но сухие, ни слезинки. Она таращит их вверх. Рука слепо шарит под подушкой, будто в отрыве от тела, ведомая своими капризами, вытягивает полупустую, мятую пачку, как кролика из шляпы. Другая выуживает из кармана зажигалку. Найроби вытряхивает одну сигарету на живот и толкает остальные в его сторону, чиркает колёсиком. Зажигалка, яркая, исцарапанная пластмасса, искрит, выплёвывает хилый огонёк далеко не сразу. Он затягивается глубоко, с наслаждением, и ложится рядом, отпихивая её руку.       Дым поднимается к потолку, как гелиевый шар, туманом заволакивает комнату на его второй сигарете. «Сколько ему исполнилось?» – дерзкое предположение наобум, больше для того, чтобы не дать Найроби заснуть, чем копаться в её голове. Он не может придумать причину существеннее скрытого за поясом джинсов рубца, чуть изогнутого клейма соединительной ткани. Даже если она и не пыталась влезть за райскую калитку без очереди. Даже если, по её словам, вино пришлось собирать со дна по каплям, а из пластинки голубеньких таблеток осталось всего две. «Нищета – успешная кампания за жизнь», – смеётся она, кашляя дымом, и стряхивает пепел на кровать. Рассказывает ли она хотя бы долю правды или травит байки, как гадает по ладони, – он не знает точно. Как и не знает, что случилось с её ребёнком. Под матрасом она его не прячет.       Найроби поворачивает к нему голову, смотрит устало, почти не удивлённо: «Семь. Сегодня моему сыну исполнилось семь». Она зажмуривается, но голос остаётся ровным, не ломается, только сильнее дрожат пальцы и сыплют седым на футболку. Он знает этот тон – тон людей из группы поддержки, что приближаются к своей конечной. Тон, после которого на пластиковые стулья заменой приходят рыдающие новички. Она отпускает боль. Его пальцы дрожат тоже. Он тушит бычок о стену, ржавой полосой в никуда, и накрывает своей ладонью её, распластанную внизу живота. Сейчас Найроби не отталкивает.       Собрания по субботам. «Carpe diem» смазанным пятном из края глаза. Выставленные кривым кругом табуретки. Новые лица, как актёры одной роли, сморкаются в бумажные платки, а после мнут их нервно, надрывно зачитывая реплики единого сценария. Массовка покорно кивает и вытирает глаза. Чёртово колесо. Замкнутая жизни. Найроби держит здесь лишь бесплатный кофе, паршивая горечь кипятком на языке. Его – красная нить крепкими узлами на запястье. Им здесь не место. Он никак не может умереть – она всё ещё продолжает существовать – мысль, что вызывает искреннюю улыбку. Из этого может получиться неплохая эпитафия. Но не сегодня.