Этюды на коленке

      – Что за криворукий идиот учил тебя так резать, пацан?       Пацан вздрагивает, растерянно моргает совиными глазами в пушистых ресницах, застывает посреди островка, заменяющего кухню. Берлин морщится. Пацан малость дёрганный, какой-то щуплый, короткий, нож в его руках смотрится весьма нелепо. Берлин не уверен, что дети его возраста должны быть такими. Берлин понятия не имеет, сколько ему лет.        Его монастырь превращается в чёртов детский сад. Под ногами то и дело путается сын очаровательной секретарши Монетного двора, ещё и Найроби привезла сюда своего щенка, словно на воскресную экскурсию. Не хватает только Инспектору притащить свою дочурку. Отвратительно. С пацаном за целый месяц он пересекается едва ли: десять минут за обедом и пять за ужином от силы. Он нешумный – это единственное, что может сказать о нём Берлин.       Пацан не перестаёт таращиться, но наконец подаёт голос, высокий и тихий:       – Мама.       У Берлина уходит несколько секунд, чтобы понять, о ком он говорит. Одно дело – видеть, как Найроби носится с мальчишкой, и совсем другое – слышать от того это обращение. Он пренебрежительно фыркает: стоило догадаться.        – Удивительно, как эта глупая женщина умудрилась остаться при пальцах.         – Моя мама, – пацан хохлится обиженно, – очень даже умная.        Забавный он, этот щенок. Только трясся – и вот уже скалит зубы, становится в позу, защищая ту бросившую его ради поиска наркоты. Смелый, хоть и наивный дурак. Берлину нравятся такие: за ними интересно наблюдать. Но, увы, так уж повелось, в этом мире долго они не живут. Либо разбивают розовые очки и ставят мир раком, либо, что чаще, мир ставит раком их. У пацана ещё будет время познать простую истину. А пока Берлину со скуки можно и поиграть в доброго самаритянина.       – Кто я такой, чтобы разрушать детские иллюзии? – Берлин опирается на стол с другой стороны, демонстративно шевелит левой ладонью перед носом ребёнка. – Загни большой палец, пацан. Придерживай яблоко костяшками.       – Я не пацан. Я – Аксель, – бурчит, сведя брови к переносице, но послушно следует инструкциям. Пожалуй, из него выйдет толк.       – Подожми кончики пальцев, Аксель, если не хочешь потом вылавливать их из салата.        Пацан, Аксель, покрепче перехватывает нож, высовывает кончик языка, старательно отмеряет расстояние между кусочками. Он расправляется с половиной яблока – и поднимает голову, смотрит по-щенячьи, ждёт. Берлин одобрительно хмыкает, и тот расцветает, сверкая ямочками.        Как только внимание пацана снова переключается на разделочную доску, Берлин легко касается его плеча, другой рукой стягивает ломтик – дешёвый трюк от одного знакомого карманника. Аксель предсказуемо попадается на крючок: непонимающе пялится сначала на плечо, потом на Берлина, верещит возмущённое «Эй!».         – Первое правило, пацан. За жизненные уроки всегда приходится платить, – сообщает он назидательно и кидает в рот ещё один украденный кусок. – Правило второе – следи за руками.        – Берлин?        Берлин оборачивается на стальной женский голос, растягивая губы в улыбке. Найроби радости от встречи, по-видимому, не разделяет: она скрещивает руки на груди и смотрит на него настороженно, как львица, готовая перегрызть глотку за своего щенка.       – Расслабься, Найроби, я всего лишь помогал пацану не обкромсать себе пальцы. Всегда пожалуйста.       Он кивает в ответ на несуществующую благодарность и уходит. Напряжённый взгляд холодом колет спину. ***        В свете свечей пацан кажется немного выше, долговязым и ещё более нелепым.       – Ты разве не знаешь, что сны достаются только тем, кто засыпает раньше всех?       На часах – глубокая ночь, а он тенью разгуливает по коридорам, распугивая бедных монахов. Будто здесь ему развлекательный центр.       – Но ты же не спишь.       А щенок-то похрабрел, освоился. Стоит, уперев руки в бока, важно задирает подбородок. Взъерошенный воробей, не иначе. Берлин мог бы отправить его обратно в комнату, но он не подписывался на должность ничьей няньки. Поэтому остаётся прятать ухмылку в сангрии.        – Предпочитаю снам реальность.        Наступает тишина. Пацан мнётся, но не уходит, смотрит отчего-то побито совиными глазами в пушистых ресницах. От этого взгляда вино встаёт Берлину поперёк горла. Нужно будет обсудить с Серхио пару правил касаемо детей в священных монастырских стенах. Он со вздохом ставит бокал на стол.       – Знаешь, какие три любимых слова у акулы?       Пацан вопроса явно не ожидает: морщит лоб, лохматит гнездо и без того помятых кудрей. И сдаётся, любопытно склоняя голову набок.       – Какие?        Берлин выдерживает паузу.        – Человек за бортом.        На лице пацана расплывается зубастая улыбка – шире, чем того заслуживает шутка. Он подходит ближе, сцепляет руки за спиной, перекатывается с мыска на пятку:       – Можно я посижу здесь? Мама ушла к Токио, и Хельси тоже нет. Я тихо, не помешаю, – он умоляюще округляет и без того большие глаза, – честно.        Берлин никогда не умел вести себя с детьми и, откровенно говоря, не рвался учиться. Откажет – пацан продолжит слоняться по коридорам, рано или поздно найдёт неприятности на свою всколоченную голову. Найроби наверняка устроит истерику, что, Берлин знает не понаслышке, закончится довольно болезненно. С другой стороны, какое ему дело до чьих-то отпрысков? В няньки он, помнится, не записывался. Найроби следовало бы лучше следить за своим щенком.       Пацан ровняет спину и почти не дышит, как на эшафоте ожидает вердикта. Чёрт с ним. Возможно, Берлину и не помешает небольшая компания на вечер. Он тянется за оставленной Серхио шахматной доской, ловко расставляет фигуры на поле:       – Умеешь играть, пацан?       – Ну, – он мямлит, пиная носком выступ кладки, – я знаю правила. И кто как ходит.       А чего, собственно, он ожидал? Могло быть и хуже.       – Ты за белых?       Пацан сияет в тусклом, скачущем свете, кивает, как китайский болванчик, прытко взбирается на стул напротив. Двигает пешку сразу на две клетки.        Берлин повторяет движение, с усмешкой наблюдает, как загораются азартом детские глаза. Когда Серхио был приблизительно его возраста и не мог уснуть, они часто играли в шахматы. Помогало отвлечь братишку от ненужных мыслей. В те времена у Берлина ещё получалось постоянно побеждать.        – Мы будем играть, пока я не выиграю, – утверждает Аксель и тут же тушуется, с надеждой заглядывает ему в лицо. – Можно?       Берлин в ответ выводит ферзя, объявляя пацану шах и мат.        – Что же. Тогда мы застряли здесь надолго.       Пацан и не думает расстраиваться: он быстро выстраивает фигуры и снова ходит белыми.        – Хорошо.  ***       – Маме ты не очень нравишься, – ни с того ни с сего заявляет Аксель, двигая пешку на клетку вперёд.        Они играют в шахматы уже пару недель. Аксель не побеждает ни разу, но каждое поражение, похоже, только сильнее распаляет его соревновательный дух. Пацан оказывается на удивление приятной компанией: временами болтливой и далеко не такой робкой, как при первой встрече, но всё равно приятной. В окружении священников и великовозрастных идиотов, коими является добрая половина команды, выбирать не приходилось.        – С чего ты взял? – Берлин привычно отзеркаливает ход.        Пацан закатывает глаза с тяжёлым вздохом.       Берлин не может не заметить очевидного сходства: щенок напоминает Найроби, как только детёныш может напоминать взрослую особь. Если общие внешние черты в состоянии увидеть даже слепой, то, чтобы разглядеть полученные в генетической лотерее твердолобое упрямство и социальную интуицию, Берлину требуется немного времени.       «Похоже, у тебя появился хвост», – язвительно кидает Мартин днями ранее. Берлин безразлично пожимает плечами. Он проводит с Акселем не так уж и много времени: десять минут за обедом, пять за ужином, две-три реплики в перерывах и несколько партий перед сном, пока Найроби не забирает пацана в комнату. Сама Найроби сводит их общение к косым взглядам и сжатым губам. Беспокоится о своём щенке в его компании. Но, судя по всему, молчит, раз тот каждый вечер преданно бежит в холл.       – Твоя мать, пацан, чересчур злопамятная женщина.       Аксель зыркает возмущённо и сбивает его пешку своей.       Точно такое же выражение лица Берлин тоже уже видел: ледяные взгляды, наверное, передавались по наследству вместе с дурным характером.        – У нас с Найроби возникали некоторые разногласия при нашей прошлой встрече. Я переступил через них, она, как видишь, – нет. – В этих словах есть что-то неприятно оправдательное. Берлин кривится.       Пацан окончательно забывает об игре, замолкает на несколько секунд, постукивая по столу «убитой» чёрной фигурой:       – Ты мог бы поговорить с ней. Извиниться. – Дожили. Его поучает девятилетка.       – Лучше следи за своим ферзём, шкет, – ворчит Берлин и, больше для профилактики, съедает офицером его коня. ***       – Берлин? – Найроби влетает в тот момент, когда он кладёт на стол шахматную доску. Пацана с ней нет. – Ты не видел Профессора?       – Он скорее всего прячется где-то с инспектором Мурильо, – с ухмылкой отмахивается Берлин. В то, что братец нашёл себе не просто женщину, а инспектора полиции, пусть и бывшего, до сих пор бывает трудно поверить.        Найроби шатко выдыхает, откидывает упавшие на лицо волосы. Руки у неё подрагивают. Берлин щурится, сразу становясь серьёзнее:       – Для чего тебе Профессор?       – Здесь есть аптечка?       Он откладывает фигуры и встаёт, внимательно осматривает её с ног до головы.       – Зачем? – Что-то в этой ситуации не даёт покоя. Берлин не видел пацана с обеда. – Аксель?       – Он горячий и вялый, – она тяжело сглатывает. – Он никогда раньше не болел, Берлин. Я не знаю, что делать.       Берлин расслабляется. Судя по поведению Найроби, смело можно было предположить, что пацан недосчитывается как минимум конечности. А у него всего-навсего жар. Вечер в компании заболевших детей никогда не попадал под его категорию «идеальный», но справляться с температурой он умеет. Дотошный, предусмотрительный Профессор точно держит в аптечках ибупрофен.       Найроби смотрит на Берлина беспомощно, обкусывая губы. Забавная она, эта девчонка – у неё, что умеет извлекать пули, паника по бледному лицу и глаза на мокром месте. Берлин не знает всей истории с Акселем, уверен только, что банально и трагично, по канонам мыльных опер: бедное детство, ребёнок и попытки выжить, окончившиеся в тюрьме. Поэтому и боится выпускать пацана из виду, поэтому и ищет поддержки у того, кому объявила холодную войну. И тонет в эмоциях вместо того, чтобы взять себя в руки.       – Перестань распускать сопли, женщина. Это обыкновенная простуда, а не эпидемия чумы.       Как и ожидается, издёвка в его голосе немного её отрезвляет. По крайней мере, перспектива быть пойманным в эпицентр женских слёз отодвигается на неопределённый срок.       В комнату он заходит первым, не думая дожидаться приглашения. Аксель поднимает голову на шум, улыбается еле-еле, и Берлину вспоминается другой ребёнок на больничной койке, такой же взъерошенный с залитыми нездоровым румянцем щеками. Сентиментальная мысль, неудобная, он спешно отмахивается от неё и кладёт ладонь на горячий лоб. Пацан лежит непривычно тихо, и когда Берлин прощупывает лимфоузлы под челюстью, и когда Найроби выдаёт градусник, и когда его пичкают плоской, круглой таблеткой, горькой, судя по гримасе, с которой он запивает её водой.       – Ничего, шкет, через пару дней снова будешь болтливым и надоедливым.        Берлин ерошит его волосы, прощаясь, – пацан сжимает в пальцах рукав рубашки, тянет жалобно:       – Побудешь немного?       Вечера с больными детьми не входят в его планы, как и не входили вечера с детьми в принципе, пока негласной рутиной не стали шахматы. Берлин колеблется, мельком смотрит в сторону: Найроби слишком сосредоточенно перебирает лекарства, выражает полную незаинтересованность разговором.       – Мам, можно Берлин побудет немного? – Пацан не добивается от него ответа и переключается на более сговорчивую цель.        Найроби неопределённо угукает. Аксель с победным видом откидывается на подушку, сдвигается, освобождая место. Берлин смиренно садится на край кровати.        Их комната напоминает свалку: за вещами не видно подоконника, и одежда свисает со всех возможных поверхностей, одинокая красная туфля повержено лежит в проходе. Старая, потрёпанная книжка сливается с хламом на тумбочке, полустёртой позолотой выводит «Андерсен». Сказки, значит. Берлин любопытно раскрывает её ближе к середине, на загнутом уголке страницы, презрительно мотает головой.       – «… Жил-был тролль, злой-презлой – это был сам дьявол». Найроби, ты в курсе, что читает твой пацан?       Найроби перестаёт притворяться, что Берлина здесь нет, оглядывается на него через плечо:       – Слышу от человека, чей отец рассказывал своим сыновьям план ограбления как сказку на ночь.       – И посмотри, какими мы выросли.       Найроби укутывает пацана в одеяло и ложится рядом. Смотрит на Берлина красноречиво поверх его буйной макушки.       – Вот именно, Берлин. Просто читай дальше.       – Ничего, пацан. У ботаника Профессора должны были остаться приличные книги. Я избавлю тебя от этой нравоучительной тягомотины. – На последующее ответом возмущение Найроби Аксель смеётся слабо, но искренне, устало закрывает глаза. Берлин переворачивает страницу: – «…Если осколок тролльего зеркала попадал прямо в сердце, то сердце превращалось в кусок льда…».       – Так вот, что с тобой случилось.       У Найроби улыбка ехидная и во взгляде оттепель, и вечер больше не кажется таким уж невыносимым. ***       Берлин стучит в дверь больше для соблюдения формальностей. Переступает через туфлю, в этот раз чёрную, останавливается у кровати, аккуратно треплет за плечо через ворох одеял. Найроби зарывается глубже.       – Передай Профессору, что я подойду через минуту.        У неё голос скрипучий, как заржавевшие петли, ломкий и приглушённый подушкой.       Берлин весело хмыкает.       – Ты собралась разносить заразу по моему монастырю?       Найроби не отвечает: либо проваливается в полудрёму, либо игнорирует его в надежде, что он уйдёт. Берлину не нравится ни один из вариантов. Он вытряхивает её из кокона одеял под вялые протесты, и она приоткрывает глаза, хмурит брови, не сразу фокусируя взгляд:       – Берлин?       От неё пышет жаром, как от натопленной печи, обжигает Берлину ладонь ещё до того, как он дотрагивается до её щеки. Найроби ёжится, пытается отстраниться.       – Зачем ты тут?       – Твой пацан переживает.       – Я в порядке, – сипит она упрямо и прижимает колени к груди, обнимая себя руками.       Фраза переходит в сухой кашель. Берлин возводит глаза к потолку.       – Конечно в порядке. Тут распятия выглядят бодрее, чем ты.       – Ты всегда такой галантный или я особенная?       Её лихорадит.       Выясняется, что болеть Найроби не умеет совершенно. Она отмахивается от градусника и отказывается принимать помощь, расплёскивая половину стакана ещё до того, как делает глоток. Она отворачивается от влажного полотенца и что-то недовольно бормочет, замутнённо смотрит сквозь Берлина. С пацаном мороки было меньше.       Берлин сам не до конца понимает, почему продолжает терпеливо сидеть рядом и возвращать прохладную ткань на её лоб. Она не маленькая, справится без его помощи: проспится и вернётся в строй к концу недели. Но уходить он не спешит. Убирает прилипшие к потной коже волосы, переворачивает полотенце ненагретой стороной.         – Аксель? –  Найроби вскакивает, садится резко, испуганно оглядывается по сторонам.        – Сегодня поспит в моей комнате. – Она моргает полупонимающе и успокаивается, позволяет Берлину подхватить её за плечи. – Учти, акция это одноразовая. В сиделки вашей семейке я не нанимался.       Он кладёт одну ладонь между лопатками, помогая опуститься обратно на подушки. Футболка у неё насквозь промокшая пристаёт к спине, неудивительно, что Найроби бьёт крупная дрожь и зубы стучат. Берлин снимает другую, тряпкой висящую на изголовье, тормошит за локоть.        – Раздевайся.        – Прости, моя любовь, я сейчас не в том настроении, – кашляет она связным предложением. Сейчас взгляд у неё чуть более осмысленный.       Берлин косо усмехается:       – Извини, но ты не в моём вкусе, золотко. Предпочитаю женщин, которые в состоянии хотя бы сидеть.       – Внушительные критерии. Объясняют твоих многочисленных пассий. Ты не особо переборчив.       – Ты как всегда права. Поэтому я и сижу сейчас с тобой, а не наслаждаюсь вечером в приятной компании.       Он откидывает одеяло и всучивает ей смятую майку. Найроби переодеваться не торопится: она остаётся лежать, молчит многозначительно. На его лице, наверное, написан вопрос, потому что она выпаливает неожиданно смущённо:       – Берлин, ты не отвернёшься?       – Найроби, ты щеголяешь в одежде, что легко сойдёт за нижнее бельё. Ты всерьёз думаешь, что она оставляет простор для фантазии? – Берлин насмешливо щурит глаз, но просьбу выполняет.       Он лукавит. С его фантазией всё в полном порядке.       Берлин оборачивается, когда она падает на подушку с усталым вздохом. Укрывает её до подбородка, складывает футболку на стул. Найроби кивает на тумбочку и шепчет хрипло:       – Тебе не интересно, чем закончилась сказка?       – У меня было детство, Найроби. Я читал «Снежную королеву», – он кривит рот, но книгу всё же берёт, перелистывая пожелтелые страницы.        На её неловкое приглашение «Места здесь много» Берлин молча разувается и садится поверх одеяла, облокачивается об изголовье. Ворчливо скрипит матрас – Найроби сдвигается ближе неосознанно или нарочно, делясь с ним теплом.       А Кай и Герда, обнявшись, выходят из ледяного дворца, и наступает лето.   ***       – …лин.       С его места отлично видно остальной двор. Найроби оживлённо размахивает руками, эмоционально рассказывает о чём-то Токио с широкой улыбкой. В груди невольно теплеет.       – Берлин.       Токио коротко отвечает, и Найроби запрокидывает голову, хохочет заливисто. Волосы падают на спину, обнажая изящную шею. Он сглатывает.        – Берли-и-ин!       Берлин напоследок окидывает взглядом привлекательную фигуру, на мгновение дольше задерживаясь на длинных ногах в коротких шортах.       – Мгм?       Аксель недовольно ждёт, пока он сделает несколько затянувшийся ход, и сам нависает над доской.       – Знаешь, люди давно уже изобрели разговоры.       Берлин недоумённо вскидывает бровь. Пацан внимательно изучает поле, дополняет непринуждённо, не поднимая глаз:       – Ты пялишься, как маньяк.       И улыбается торжествующе, будто поймал Берлина на месте преступления.       – Да?       – Ага, – пацан кивает и морщит нос. – Это жутко. Она всё-таки моя мама.       – Правда? – Берлин изображает на лице притворный ужас.       Пацан ответом корчит рожицу.       – Так вот, значит, что? По-твоему, я должен очаровать Найроби своим природным обаянием и неуёмным красноречием?       – По-моему, для начала ты можешь просто подойти и поздороваться.       Берлин издаёт короткий смешок на снисходительный тон шкета.       – И когда это ты стал экспертом в отношениях?       – Когда ты стал пялиться так, – Аксель делает ударение на последнее слово, сгибая пальцы в кавычки, – на мою маму.       Пацан раздражающе наблюдательный. Он деловито передвигает свою фигуру и хитро улыбается:       – Можешь идти прямо сейчас. И кстати, тебе шах. – Аксель с довольным видом потирает ладони.        Берлин недоверчиво опускает взгляд – и правда, его король в какой-то момент оказывается зажат между белой ладьёй и ферзём. Эта несносная женщина не даёт ему сосредоточиться. Он раздражённо кусает внутреннюю сторону щеки. Когда она успела накрепко засесть в его голове?       – Мы доиграем завтра, – нетерпеливо бросает Аксель, указывая головой на Найроби.       Берлин решительно поднимается и делает первый ход.