Тадака

      Миновал девятый день похода. Окончившие солдатскую подготовку, мужчины маршировали по пути, проложенному для них королём. Их кожаные одежды — результат элитной работы, утеплённые нижние — обещали подмогу в пути, а поблескивавшие на солнце доспехи были предметом большой гордости. Благодаря этому в них сохранялся боевой дух или хотя бы желание делать вид. Особенно при условии, что лошадей пришлось оставить ещё четыре дня тому назад, а оттого было им, мягко скажем, несладко.       Латы помогали в бою, а вот в пути — были хуже плети. От них нельзя было сбежать, им должно стать постоянной частью тебя, если ты не хотел помереть при неожиданном нападении разбойников или случайных гостей из других королевств и племён. Хотя, тут им всем откуда взяться?       Королевство Ашатан рыцарям было велено оставить ещё в самом начале и идти, идти, идти — прочь, так чтобы и точкой оно не виделось позади. Затем были поля, бескрайние и пышные. С раннего утра, до истечения дня, рыцари шли под солнцем среди волновавшихся на ветру колосьев и по вечерам случался привал, где встречалось место поукромней. Прекрасные колосья, выращенные с большим трудом, навевали воспоминания о доме своим запахом, оказавшимся столь родным для простых деревенских пареньков, забранных на службу давным-давно. И днём эти родные колосья гибли под тяжёлыми сабатонами рыцарей, а на привале — скашивались мечами, бессильно падая на землю и выстилая собой проплешины для лагерей.       Затем шли холмистые местности и река, а за ними — лес, или то, что от него осталось. Это была всего лишь тонкая полоса деревьев, которую ещё не тронуло бедствие, царившее после неё.       Сама природа будто очертила границу, беспомощная в сохранении оставшегося клочка леса, но старавшаяся изо всех сил удержать напор. Зелёная трава и искривлённые деревца боязливо отклонялись в сторону от простиравшихся за «границей»: безжизненной иссохшейся и промёрзшей земли, чёрных и потерявших всю листву деревьев. Если с одной стороны была пышная зелёная трава, то с другой — травинки давно скрючились, почернели и выстлали собой землю.       Стволы стояли так часто, что будь воины верхом, пройти бы они не смогли. И скотину пришлось бы либо оставить на съедение зверям, либо послать прочь — в руки случайных счастливчиков.       Ступая на проклятую землю, рыцари ощутили эту давящую атмосферу, из-за которой у каждого становилось неладно на сердце. Страх и чувство обречённости замельтешили внутри грудины каждого, и всё чаще им думалось, что лучше бы было сбежать.       Жалкое напоминание травы хрустело под ногами, затвердевшее как лёд. И всё вокруг покрывал тонкий налёт инея, не бережно укрывавший землю и деревья, а жадно вцепившийся в них и высасывавший из них последние силы.       Здесь царила полная тишина. Звери не решались войти сюда, а те, что по любопытству своему могли забрести и где-то промелькнуть, в какой-то момент исчезали. И то беспокойство, что они создавали своим присутствием, сменялось на прежний покой.       Рыцари шли, сбавив шаг, и были слегка напряжены. Они оставались начеку: следили за каждой стороной неприветливого места. Чем дальше они шли, тем толще слой инея покрывал всё вокруг и тем страшнее становилось на сердце. Изо рта у них на выдохе стал выходить пар.       Небо было ясным, безоблачным и светлым, но даже оно смотрелось поблекшим сквозь тонкие крючковатые ветки деревьев, паутиной сплетавшиеся в вышине и закрывавшие собой вид. Захлопнувшаяся ловушка — вот оно, точное обозначение для этого места.       Каждый из рыцарей по-разному реагировал на эту суровую землю. Большинство превозмогали страх и терпели, продолжая идти, ведь на кону была служба, но среди них один поддался страху, задрожал до самых кончиков пальцев на ногах и принялся бубнить молитвы богов королевства. И страшнее всего ему было от того, что некому ответить. Страх звучал в его голове громче священных слов. И он понимал, что следовало что-то делать, чтобы спастись. Отсюда ему не вернуться.       Строй был неровным ввиду местности, а потому струсивший солдат незаметно стал отходить в конец, ступая медленнее и медленнее.       Этому никто не придал значения, и он судорожно бросал взгляд по сторонам, в его висках оглушительно стучала кровь. «Я здесь не останусь, я не пойду помирать!» — отчаянно думал он. С каждой минутой пребывания здесь колкий воздух становился для него всё более холодным и обжигающим, а деревья вокруг — устрашающими. Что странно — ему одновременно чудилась невыносимая жара и он по пути снял шлем, вцепившись в него руками.       Наконец, он оказался замыкающим строй. Как только шаги перестали слышаться за спиной, а были только спереди, он воскликнул про себя: «Бежать!» — и, развернувшись, рванул с места, откинув шлем и выжимая из себя все свои последние силы. Он помнил, что, да, наставлял их командор, о том, насколько всё плохо в Проклятом Лесу, но оказаться здесь самому было совсем другим впечатлением. Когда он был так далеко, думалось, что это сказки и не более того, что дело — раз плюнуть. Но раз предупреждения правдивы, то значило, что сказанное другими людьми... тоже могло оказаться не безумным бредом. «В такое я не сунусь!»       Так думал он, продолжая бежать и забыв обо всём. Он видел перед собой лишь образ выхода — такого далёкого сейчас — несомненно находящегося где-то впереди.       Вот только для него неизвестным было то, что глава отряда всё это время не спускал с него взгляда. Командор выжидал, когда беглец предпримет действия, и сейчас карта легла именно так, как требовалось.       — Стоять, — коротко приказал он.       И каждый остановился, вытянувшись по струнке. Он прошёл среди расступавшихся рыцарей, встал и некоторое время смотрел в спину улепётывавшему солдату. Затем он усмехнулся и прицокнул языком, подумав про себя: «Дурак — всегда дурак».       — Стрелять в голову.       Один взмах руки и трое арбалетчиков встали в линию, в шаге друг от друга. Они зарядили оружие, прицелились.       Деревья стояли часто, вплотную друг к другу, и потому только по небольшой тропке можно было перемещаться тому, кто решил бы сюда зайти. Будто бы сам лес приглашал гостей войти, но так, как ему угодно. Беглецу оттого деться некуда, он как на ладони.       И — выстрел. Три стрелы в одну мишень.       Одна стрела проскользнула над ухом солдата, и он испугался, дёрнувшись в сторону, где его настигла вторая и третья — войдя в голову. Солдат только вздрогнул, споткнулся и свалился наземь как куль с зерном. Больше он не двигался.       Арбалетчики продолжали молча ждать на тех же позициях, а все остальные наблюдали без намёка на удивление или возмущение. Уместнее даже сказать, что здесь царило нетерпеливое равнодушие. Только у самого моложавого, по правую руку от командора, солдата холод прошёлся по коже под латами: такого он ещё не видал. Мир для него внезапно стал опасным, грязным и страшным. А торжественная экспедиция обратилась миссией, где неповиновение обернётся смертью.       — Отлично, — только произнёс командор и, развернувшись, отдал приказ ближестоящему солдату, который был на голову ниже других: — Собери его провиант. — Командор гаркнул на других рыцарей: — Вы дали клятву и ваши семьи получили золото. Король с вами не кокетничал, когда сказал вам отдать жизнь если будет надо. Но и вернуться вы сможете только по исполнению задания. Следующий предатель пойдёт следом на встречу с богами. А теперь, всем вернуться в строй! И вперёд!       Парнишка не смог двинуться с места, не сводя взгляда с трупа бывшего товарища. Проходившие мимо мужики намеренно задевали парня плечами, выплёвывая замечания, а стрелки — убравшие оружие — возвращались последними, обойдя его, пока смеялись в беседе между собой. Напоследок один из них приобернулся и потрепал мальчишку по волосам.       — Мужайся, малец, — сказал ему тот, скорее с укоризной, чем сочувствием.       Они уходили, а он всё стоял. Он видел перед глазами безграничные поля колосьев, которые были оставлены позади, и ему хотелось вернуться туда. Там, где он ещё подумать не мог, что командор способен отдать такой приказ, а остальные — принять это как должное. Вспомнив, что сам он лишь в шаге от переходящей немилости командора, он очнулся от оцепенения и взял себя в руки. Он поспешил, преодолевая неприятные чувства, клокочущие у него в груди. Сев на корточки, он еле унял приступ тошноты и отвращение и, извинившись перед мертвецом, вынул всё из его набедренной сумки и сунул в рюкзак, размером почти что с рост парнишки: он и ещё двое таскали на себе необходимое для привалов. Юнец стыдливо простился с товарищем, которого все отныне будут вспоминать как труса, поднялся на ослабевших ногах и побежал за отрядом.

※※※

      Рыцари продолжали идти. Здесь нет ни короля, ни чужих войск, потому марш давно сменился на обычный шаг, а построение не было строгим. Чем больше углублялись они в лес, тем холоднее становилось, а снег и лёд покрывали как землю, так и деревья. Тишина была словно в царстве мёртвых.       — Чёрта с два я ещё в жизни пойду на службу, — пыхтел один из старших солдат, шедший сразу после командора в первых рядах.       — Ха-хах, куда же девалась твоя рыцарская доблесть? — с насмешкой отвечал по правое плечо от него такой же бывалый рыцарь.       — Туда же, куда тепло из моих штанов, — процедил сквозь зубы солдат, и собеседник посмеялся.       Командор равнодушно прислушивался к разговору за спиной, знавая этих старых псов уже не первый десяток лет. Они были в гвардии, когда он сам был шкетом, лет семнадцати, и они есть и будут в ней, пока не откинутся. Это он знал наверняка.       Все вместе они пробирались через сугробы, по голень, а иногда и по колено, увязая в снегу. Был только этот снег чуждый и мёртвый, не такой, как зимой в любом другом месте. Да что тут говорить, всё здесь было непривычным и странным.       Командор уже приходил сюда и год тому назад, когда холод только начал расползаться дальше подножия гор. Король сначала пренебрежительно отнёсся к кошмарному сну королевы, предвещавшему смерть, беду и холод, которые зарождались в глубине горы на окраине леса дабы уничтожить людей. Не зря многие твердили, что на самом деле супруга короля — ведьмина дочь. Кто мог вообще подумать, чтобы король без ворожбы полюбил дочь вождя одного из жалких племён плебеев. Тем более, повиноваться её слову.       Однако слуги говорили, что так ревела супруга, так бесновалась, что король поддался и отдал армии приказ отправиться туда и всё разузнать. Элитный отряд под начальством командора побрёл до самого Старого Леса, чтобы найти только чернеющие деревья и ледяные колья, преградившие путь к пещере у основания гор. Командор послал рядовых рубить колья, а они снова вырастали да так резко и быстро, что проткнули одного из зевак. Он только вскрикнул и так и помер, а второй рядовой увернулся и отбежал куда подальше, досмерти перепуганный. Естественно, лезть дальше никто не собирался. Командор тогда уже понял, что это обещало им не последний визит в здешние места. Он слышал, что вскоре с границы леса и мёртвые стали вставать из могил. Чертовщина!       И он оказался прав. Командор угрюмо хмыкнул. Первый поход окончился возвращением, а нынешний был наказан королём как решающий. «С каждым разом всё хуже», — медленно проскользнув взглядом по скрюченным деревьям под пеленой снега, подумал тот. Затем он увидел перед собой небольшое подобие поляны на проплешине в чаще леса. Деревьев тут уже было сравнительно меньше, они либо были вырублены приходившими солдатами, либо лежали поваленными и исцарапанными в щепки кем-то другим.       — Остановимся на привал. Тьма наступает. — Он безотрывно глядел на мельком видное из-за облаков чернеющее небо, и его рука сама легла на рукоятку меча.       «Пока не решат наведаться в гости особо дружелюбные», — добавил он про себя, остановив взгляд на следах когтей на выкорчеванных стволах.       В первую очередь солдаты собрали ветки и порубили сухие стволы деревьев. И сразу же разожгли широкий костёр, теснясь в границах его света и не рискуя заходить в растекавшийся вокруг мрак.

※※※

      Периметр ограничили факелами, а внутри радиуса освещения были поставлены палатки. Рыцари отдыхали, готовясь к заключающему рывку утром. Перед сном был устроен ужин. Благо, на что уж точно не поскупилась казна для королевской гвардии, помимо снаряжения и оружия, так это на провизию. Её было вдоволь. Как у свиней перед бойней.       Солдаты недолгой службы были закалены в битвах, но некоторым ещё не доводилось бывать тут. Один из таких поджидал своё жарившееся мясо и невзначай встал поближе к двум старшим воякам, что не каждому могло перепасть. Оба седы как смерть, которая всё никак не решалась наконец урвать себе их души. Один был повыше, с лицом, пересечённым жутким шрамом от виска до скул и ещё тем выражением — заговорить с ним боялся каждый; а второй помельче да чуток покрепче в боках, усатый, он был более весел, со всеми говорил, но в глазах его читалась исключительная проницательность, хитрость. Вряд ли кто-то подозревал, что на самом деле влечёт за собой каждое сказанное слово в беседе с ним.       — Нам осталось недолго, — услышал солдат обрывок разговора.       — Н-да, а буря-то потихоньку даёт о себе знать, — отвечал угрюмцу усач, с ухмылкой подбросив ещё палку в костёр и затем поднявшись с корточек.       — Если б только буря... — уже тише сказал угрюмец, оборвав фразу на начале. Повисла тишина, и усач хотел что-то сказать, но не поспел.       — А что, есть похуже? — нестерпев, спросил солдат, нагло вклинившись промеж двух старост.       Угрюмец смерил его изничтожающим взглядом, от которого сбежать хотелось, а вот у усача в глазах заплясали озорные огоньки. Он сделал шаг к солдату, заслонив собой угрюмца.       — Мы пришли сюда помирать, мертвякам на радость, сынок, — сказал он. — Вот только ещё придётся терпеть компанию дикарки. А ты думал, чего это командор так угрюмится, словно моль ему труселя поела?       Солдат еле сдержал непроизвольный смешок и сразу же звучно кашлянул, оглядевшись по сторонам. Он молился, чтобы командор не услышал этого. Нужно было срочно перевести тему и он, найдя в сказанном совершенно непонятную фразу, по-простецки спросил:       — Дикарка... это кто?       Толстяк сощурил глаза, улыбаясь во все усы. Угрюмец хмыкнул, отвернувшись и грузно сев на пень, а усач затараторил.       — Все зовут её Тадака, и это она придумала себе имя или ей придумали, не знаю, — он махнул рукой, посмеявшись, — вот только девка безумная. Папаня её кузнецом был в городе, толковым, король его любил. Вот только однажды сам не свой стал. Говорят, оттого что овдовел: жена скончалась от проказы какой, а дочери годов немного было. Службу при короле оставил, кузню закрыл, стал строить избу какую-то в лесу, тратить на это все деньги, да и потом дочку в охапку и, — присвистнул, — видеть их не видели больше. Думали все, померли где, вот только люди его ещё где-то да встречали. Потом уже об избе прослышали от помогавших ему рабочих.       — И чего?       — Да вот, изба всё ещё здесь где-то и есть, — он кивнул в сторону чащи. — Только вот её не найти. И девка здесь. Вот только её тоже сложно встретить. А батька помер очень скоро. Года через два. Невмоготу стало — свихнулся, а там и коньки отбросил.       Странно было слушать об этом всём, будучи уроженцем дальней деревни при королевстве. Почесав затылок, он сошёлся в своих мыслях на том, что не было смысла такую девчонку так превозносить и бояться, но с уст сорвался лишь один простодушный вопрос:       — Так чего она дикая-то?       — А ты представь девчонку одну в лесу, с батькой мёртвым и живыми мертвяками в округе. Ведёт себя как зверьё, думает как зверьё... — толстяк сплюнул. — А людей на дух не переносит. Поговаривают, это они с батькой тут всё начали.       — Говорить-то могёт?       — Могёт, вот только совсем несуразно, — поморщился усач. Потом, заметив, что младший солдат поднёс ему и угрюмцу по чаре эля, схватил свою, отхлебнул и рыгнул, посмеявшись. — Всё, хватит с меня, устал балакать. Увидишь сам. Она должна прийти скоро, командор её, вишь, всё караулит. Я спать.       Усач всучил младшему чару обратно и, пристукнув в грудь на прощанье с угрюмцем, пошёл к командорской палатке: там спали и командор, и усач, и угрюмец.       Угрюмец, всё это время молчаливо слушавший данный спектакль, несколькими глотками осушил чару, вернул её служившему ему солдату и медленно поднялся. Он заметил, как собеседник усача — долговязый, но тугодумный парень, — всё пялился на командора.       — Ты голову себе не забивай этим всем. Лучше подумай, как домой вернуться, а ещё... — он поравнялся со вздрогнувшим солдатом и опустил ему на плечо тяжёлую, как у медведя, руку, — подумай над тем, почему поговаривают, что у твоего командора любопытные долго не живут.       Угрюмца не было, а командор уже непрерывно смотрел в глаза солдату. Парень сглотнул и ощутил, как ему стало жарко среди этого холода.       Не тратя ни секунды, он отвернулся, ссутулился и убрался в дальнюю часть лагеря. Командор запомнил его лицо, но решил, что трус не стоил его времени, и снова стал смотреть в лес. Он сощурился.       «Где же ты, дикарка, где?» — думал он, нутром чуя её приход. Она всегда приходила.