Тадака

      Оливер бежал через лес, как если бы сам страх гнал его прочь. Его тело выдыхалось, но образы, стоявшие перед глазами не позволяли ему остановиться. Он видел, как его товарищей раздирали мертвецы; видел Тадаку, легко разрубающую как мертвецов, так и живых, умирающих и пытавшихся пуститься в бегство.       «Почему же она не убила меня?» — вновь и вновь возникал вопрос в его голове, ему было стыдно получить такую удачу, когда все остальные уже домой не вернутся.       Оливер был в ужасе. Он не мог прийти в себя. Продираясь сквозь кусты, он шарахался от каждого шороха, ему казалось, что вот-вот оттуда выскочил бы очередной мертвец. Он убегал, сам не зная куда, он только помнил по рассказам солдат, что Лес никогда не впускает, но всегда с радостью выгоняет вторгшихся на его территорию, и Оливер уповал на это.       Как на зло темнело и оттого становилось только труднее продолжать путь. На шее подскакивал амулет, излучавший еле заметное синее свечение. От этого амулета кожу жгло, но снять его Оливер даже не думал: благодаря ему мертвецы в миг забыли об Оливере, и не видели его точно так же, как и Тадаку.       Оливер сетовал на то, что был безоружен: меча он лишился на первых порах, когда, испугавшись подошедшего вплотную мертвеца, выронил его из рук. Поднимать его Оливер тогда не стал, бросившись бежать, а сейчас боялся, что это окажется его последней ошибкой.       В его распоряжении остались только ноги. И Оливер не останавливался ни на мгновение. Тишина Проклятого Леса оглушала, а сапоги увязали в снегу. Он чувствовал, что каждый шаг давался всё труднее.       Сквозь деревья пробивался слабый свет — лес редел, и у Оливера промелькнула надежда. «Неужели?» — он почти не верил, но впереди... впереди было ещё так много шагов.       Оливер, спотыкаясь, пытался устоять на ногах, но тело предало его. Он стал задыхаться, чувствовать, что ему слишком холодно, а сапоги на ногах слишком тяжелы и оттого до спасительного выхода ему не добежать. Сбавив ход, но не переставая двигаться, он вяло шёл. Он принялся на ходу стаскивать с себя обувь и откинул сначала один сапог в сторону деревьев, а затем другой. Стопы соприкоснулись с кусающимся холодом снегом, Оливер поджал губы и, закричав, побежал вперёд на последнем издыхании.       Впереди тот самый источник света будто намеревался отдалиться всё сильнее, и Оливер впал в панику. Он стал плакать и молиться всем, кому мог, чтобы добежать. Ноги вынесли его на пустошь с редкой, выжженной травой, и он был слишком слаб, чтобы даже остановиться. Но, почувствовав облегчение хозяина, ноги подкосились и Оливер рухнул в траву, тяжело дыша. Его окружала эта загубленная, росшая только проплешинами, уничтожаемая подбиравшимся холодом, но не сдававшаяся трава. Только несколько суток прошло с того раза, когда он видел её в последний раз, однако ему казалось, что ничем в жизни он не восхищался больше, чем ею.       Он лежал на измученной почве, ощущая, как болит каждая часть его тела, и плакал, отчасти от радости, отчасти от боли и тревоги. Он выбрался из Проклятого Леса, но, глядя на затянутое тучами небо, снова думал о тех, кто остался позади. Товарищи, которые смеялись над ним и не ценили, не видели в нём ничего, кроме мальчишки на побегушках. Но даже они не заслужили такого конца. «Даже они», — думал он, закрывая глаза, пытаясь отогнать от себя тошнотворные образы их искажённых страхом лиц.       Он открыл глаза, когда услышал шорох поблизости. Сил больше не было. Он думал: «Может, остаться мне здесь, в этом забытом Богом месте? Кто бы теперь ни забрал мою душу, я боролся до конца». — Ему на ум пришёл неудачный беглец-солдат, которого все в отряде презирали за трусость. — «Похоже, мне придётся к нему присоединиться...»       Оливер больше не хотел бороться, он устал. Он уснул, радуясь, что хотя бы не умрёт среди треклятого снега.

※※※

      Но судьба распорядилась иначе.       Неожиданно, но он вновь проснулся. И был он не в берлоге зверя и не среди обглоданных людских костей, а на кровати под одеялом. Всё ещё не веря в происходящее, он приподнялся и огляделся. Небогатый деревянный дом, залитый дневным светом. «Может, я ещё сплю?» — подумал он, когда в дом зашли. Он дёрнулся от неожиданности, вжимаясь в стену. И тут увидел тонкую девичью фигуру, длинную русую косу и простодушное, наивное лицо. Она, встретившись с ним взглядом, от радости заулыбалась и сорвалась с места, выбегая из дома и зовя отца. Это не умерило удивления Оливера, но он почувствовал, что, возможно, удача ему улыбнулась.       Дочь наспех ввела в дом хромавшего отца. И вместе они рассказали Оливеру, что найден он был не зверьми, а их бедной семьёй, отправившейся на поиски еды. Проклятье Леса уже затронуло некоторые поля, и зверьё куда-то исчезало, и последней надеждой было найти что-то ещё не помершее на окраине Проклятого Леса.       Они не смогли оставить босого парнишку, девушка тащила его на себе до дома, где они выходили его и обогрели. Им, конечно, было интересно, почему кто-либо оказался там, где был парнишка.       Оливер очень туманно ответил на расспросы, и в итоге рассказал им небылицу о том, что сам помнит только то, как ехал на коне долгое время по какому-то поручению, когда конь вдруг сбросил его и далее он заплутал, в конце обессиленный рухнувший вблизи Леса. Что же было до этого — память от него скрыла. Предупреждая новые расспросы, он от всего сердца поблагодарил семью и пообещал, что как только сможет хотя бы подняться, то в долгу не останется. Дочь и старик улыбнулись ему.       Сказано — сделано. Прошло несколько дней и стоило Оливеру вернуть себе силы, он стал их главным помощником. Он помогал им со всем, с чем мог: залатал прохудившуюся крышу, которая годами оставалась с дырой. Трудился у них, не покладая рук, и всё время находил новое дело. Старик однажды осторожно спросил его, не намечал ли он на какой-то день отъезд, но, увидев, как парень замялся, сразу сказал ему, что они только будут рады, если он останется. И Оливер попросился задержаться на столько, на сколько возможно. Старик это себе приметил, а девушка, прослышав об этом, стала всё чаще крутиться подле Оливера, когда тому было то полезно и когда нет.       Шли месяцы. И случился ожидаемый разговор. Старик, хромой хозяин, одним вечером, пока те были одни, обратился к Оливеру, поглаживая его руку: «Младчеловек, отплати добром за добро. Мы обогрели тебя, делили с тобой еду. Не выгоняли и не расспрашивали. Положились на твоё честное слово и доброе сердце, — говорил он. — Да было бы хорошо, чтобы теперь ты ответил тем же и мне. Посмотри: я еле хожу, ни к чему не пригоден. Посмотри на меня, старика! Что с моей дочерью будет? Здесь хороших парнишек не сыщешь, посмотри, как далеко живём от добрых земель. В плохом месте ведь только волки водятся! Поехать не могу никуда, её тоже пустить — под нож положить. Люблю я дочку свою, хочу, чтоб защитник у неё был... Ты, сразу видно, добрый сердцем, жалостливый, не обидешь. Возьми в жёны её, она к тебе сердцем пригрелась, полюбила сильно. Не разбивай девчонке сердце, молю тебя». Оливер молчал — предложение ошеломило его. Девушка была добра и красива, но он не чувствовал, что хотел бы быть её мужем. Она стала ему как сестра, он вообразить не мог, чтобы, чтобы... но как он мог отказать старику, который спас его, когда тот почти погиб? Старик, видя нерешительность Оливера и не отпуская его руки, сжимая её крепко, со слезами на глазах взмолился вновь: «Мы жизнь тебе спасли. Не оставляй нас на смерть. Это цена нашей помощи».       С тяжёлым сердцем Оливер согласился в тот вечер. И так он и стал мужем девушки, спасшей его, Иссии. Невооружённым глазом было видно, как она была счастлива, обретя мужа, да только Оливер не мог предложить ей ничего большего, чем вынужденно исполнять свой долг и с вежливой улыбкой отвечать на её сладкие речи. К сожалению, ей этого хватило и от жениха она не отказалась.        Он так и остался жить с ними, но сердце его было далеко — там, в Проклятом Лесу, где он потерял свою юношескую невинность и обрёл страх, который будет преследовать его всю жизнь. И что-то ещё... что-то, что зародилось в его сердце за короткое знакомство с необычной девушкой по имени Тадака.

※※※

      Прошли годы. Оливер не спроста не торопился покидать дома на отшибе королевства, куда никто и никогда не задумал бы прийти.       Возможно, Оливер не был из особо умных людей, но его способностей хватило, чтобы понять то, что, выйдя на важную миссию, за которую следовало отдать жизнь, возвращаться обратно без победы — не входило в список возможных результатов. И потому Оливеру лучше было залечь на дно и сделать так, чтобы все подумали, что и он мёртв. Став мужем и отцом, он иногда замечал, как лёд тает на его пути, и знал — как-то, каким-то чудом, Тадака завершила своё дело, вернув всему порядок.       Ему надо было всё узнать. Оливер смог отпроситься у жены в путешествие на два месяца, и она, хоть и хотела всячески ему воспрепятствовать, скрипя сердцем отпустила его. Она взяла с него клятву на древних богах вернуться. Оливер впервые покинул свой новый дом, оставив совсем поплохевшего старика, что уже редко вставал с постели, двух сыновей и красавицу-жену.       Выторговав коня у соседей, он отправился в путь, в королевство, откуда его так давно послали на службу ещё зелёного и трусливого. По возвращению, он не строил из себя кого-либо, ведь и не смог бы, и просто оставался собой — простодшуным и недалёким. И как бы невзначай, где только мог, спрашивал о том самом походе. Это была давняя история, но учитывая тот шум, что она вызвала — даже самому бедному водоносчику было что поведать.       Вынужденное изгнание спасло Оливера от гнева короля, узнавшего о падении его командора и всего отряда от ещё какого-то беглеца. Будет не лишним сообщить, что жизнь его окончилась в тот же день, как он предстал перед королём с плохими новостями.        Оливер похолодел, но он уже давно не был юн и труслив, потому воспринял очевидную и ожидаемую участь сослуживца спокойно. Только про себя пожалел, что даже имя солдата никто не потрудился сохранить.       И тогда же окрепло желание, зародившееся в его уме. Нельзя было позволить всем забыть, раз король потрудился, чтобы никто даже ничего не узнал. Он с новой благодарностью вспомнил всё, что случилось, и начал писать истории об этом. Он прерватил свою работу в отрывок из рассказов, будто бы из разных уст. Под разными именами он в письме сообщал о том, как его товарищи пытались захватить Лес и о том, как каждый из них встретил свою смерть. Так всё королевсво: весь город и окрестные сёла узнали об отряде, проклятом Лесе и той, кого звали Тадака, что довела их до их цели, но не смогла спасти от участи, на которую они были обречены с первого шага в Лес. Но ни про одно её убийство он не упомянул. Ведь он со временем, прокручивая в голове вновь и вновь события, понял, что она сделала всё, чтобы люди ушли, а позже — у неё не оставалось иного выхода, чтобы всё решить. Люди всё равно бы полезли туда, куда им не следовало бы, и холод не был бы остановлен. Ему просто повезло, что она поверила в его чистоту.       Истории разлетелись во мгновения, король, прознав о них, пытался найти автора, но бумаги появлялись в неожиданных местах и разносились любым любопытным прохожим или ребёнком. Так Оливер завершил своё дело как единственный выживший после события и покинул королевство, направляясь обратно в свой новый дом и оставляя позади неразбериху. По пути он доехал до своей деревни, где через соседей, не узнавших молодого мужчину, уточнил о жизни своих родителей. У них всё было хорошо и его старший брат поселился с ними, и чтобы их не тревожить и не подвергать опасности он только оставил на пороге денег, заработанных с продажи доспех, и поскакал на коне прочь. Оливер должен был остаться для всех мёртвым.

※※※

       Время шло. Старик оставил тело, а Оливер и Иссия жили душа в душу. Пусть он так никогда и не полюбил её, но уважал, как женщину и делал всё, чтобы она не могла почувствовать подвоха. Всё-таки, без неё и её отца, он бы не выжил.       У них родился третий ребёнок — дочь, успевшая к этому времени научиться ходить и окрепнуть. Стоял солнечный день лета, было тепло, свежо, просторно. Птицы заливались песнями, царила гармония у окраин Леса, а трава заполонила все земли: сочная и рвущаяся вдоволь накормить скот.       Старшие дети вместе с малышкой играли возле лесной окраины на пустыре, теперь обратившемся в луг, когда Оливер, приглядывавший за ними, увидел знакомую фигуру среди деревьев. Это было секундное мгновение, когда всё вокруг замерло и он забыл обо всех годах, что прожил после похода, они стали неважным сном. На его груди засветился амулет, который он носил беспрерывно.       Дети были слишком заняты, а он не мог оторвать своего внимания от фигуры. «Нет.. это просто невозможно», — думал он, осознавая, что там стояла всё та же дикарка, не тронутая временем, как сам Старый Лес, теперь уже не называемым Проклятым: звери вернулись в него, растения оживали, а люди стали меньше бояться его посещать.       Тадака, не двигаясь, смотрела в его глаза, и было в её взгляде что-то такое же дикое и неприступное, как в прошлом, но и... капля теплоты. Недолог был их безмолвный диалог взглядов: она вдруг дёрнула головой в сторону, развернулась и исчезла в глубинах Леса. Оливер еле сдержал порыв мгновенно броситься ей вслед, сердце его бешенно стучало, но он утихомирил свой ум, решив сделать всё верно. И так, чтобы Иссия не пошла за ним.       Он повелел детям сбегать домой, помочь маме в делах и заодно передать ей, что он вернётся к ночи, уйдя в другую деревню. Как только те побежали, втайне ото всех, он поспешил к деревьям.       Он бежал, ведомый странным чувством, что разгорелось с новой силой, стоило ему увидеть те самые насупленные глаза и смольные волосы. Оливер сам не знал, как только его угораздило влюбиться именно в Тадаку из всех возможных людей, но он так и не смог её забыть. Он увидел в её таинственной дикости что-то, что нельзя найти среди людей, придумавших, как им жить, кто они и играющим свои придуманные роли. Она была первой, кто ни во что не ставила ни чины, ни общество, и рядом с ней... он чувствовал себя таким же свободным тогда.       Он бежал, смеясь, чуть ли не плача, называя себя дураком и думая, что возможно, раз так долго бежит, то вовсе и не видел странную дикарку, а придумал её себе. Но вот он оказался на той самой поляне, где был их привал. Где он позаботился об её удобствах.       И она стояла в самом центре.       — Все люди... считали тебя дикой, глупой, но как глупая дикарка смогла бы спланировать всё так, как сделала это ты? Как глупый человек... мог знать, что я приду? Как... как ты нашла меня, Тадака? — он сглотнул, еле выговорив это всё и жалостливо смотря на женщину, державшую в своих могучих руках его нежное сердце.       Тадака не изменила своей невозмутимости. Оливер был уверен, что для неё это было так же просто, как падение листка с дерева по осени. И будто вторя его мыслям, она коротко сказала:       — Я следую тому, куда ведёт меня Лес. И ты — единственное, что я увидела впервые, — голос её был всё таким же грубым, необычным, а дикция плачевной, но удивительно: за годы речь её стала чище, он понимал каждое слово. В ответ на возникшее на его лице удивление, Тадака усмехнулась: — Я живу в Лесу, но я учусь.       Оливер всё ещё не до конца был уверен, что не спал. Среди тишины леса, он чувствовал их уединённость и сам пытался осознать тот факт, что она запомнила его так же, как и он её. Значило ли это что-то ещё?       Его взгляд невольно скользнул по ней: распущенные волосы, космами лежащие на её плечах и за годы ставшие только длиньше, хотя теперь было заметно, что она по крайней мере пыталась их расчёсывать. Её одежды стали более громоздкими, с новыми орнаментами, хорошо скрывая её тело и защищая от любых возможных повреждений, и при этом подчёркивая её близость по духу к одичавшим людям. Они были простыми, из всех материалов, что могли попасться под руку и без какого-либо из стилей королевства.       Её прежде нерослая фигура, возможно, стала чуть выше, и сама она стала чуть стройнее, с выраженными женскими изгибами. Но если только самую малость: она оставалась такой же мальчишеской наружности, как и прежде.       Она вынула из-за своего самодельного пояса деревянную флейту. Старёхонькую, с царапинами, затёртую.       Оливер её узнал.

※※※

             Оливер всё не мог заснуть той ночью.       Он не смог позаботиться о дикарке, ведь та и на порог палатки пустить его отказалась. Но он всё не мог перестать о ней думать: все в лагере скалились ей в ответ, даже не пытались встретить как человека, и ему это до боли напомнило то, как и он сам впервые прибыл в королевство из своего захолустья. Столько издёвок, столько пренебрежения ему пришлось пережить. Только за то, что он был другим.       И он думал... А вдруг и она, просто в глазах остальных другая, но на самом деле такой же человек, как и все? Возможно, ей уже осточертело жить в таком месте, но податься ей некуда.       Сам не зная почему, но Оливер будто бы решил, что это был его святой долг помочь ей. Или хотя бы попытаться.       Дикарка уже спала, когда он проник под покровом ночи в её палатку. Сделать это пришлось хитро, ведь она заслонила вход. Но палатку ставил он, так что знал, в отличие от неё, какая из стен ещё скрывала проход. Он понимал, что делал что-то на грани безумия.                          Но, оказавшись внутри, пути назад не было.       Он постарался с собой совладать и набраться смелости. Также не хотелось, чтобы кто-либо из сослуживцев узнал об его визите. Он наклонился к ней, спавшей тихо, свернувшейся комочком, словно зверь, что всем телом даже во сне был напряжён и готов защищаться. Его сердце сжималось от такой картины. Он потянулся к ней рукой, но прежде чем коснулся — её глаза распахнулись.       Оливер закрыл быстро рот рукой, чтобы заглушить тихий вскрик и попятился назад, упав. Одно мгновение — и она с топором у его горла уже придавила его к земле.       — Говорить. Кто послать?       Оливер задрожал, не смея отвернуться от пронзительных глаз дикарки, прожигающих его даже среди тьмы. В нос ему ударил стойкий запах хвои и древесной коры, залежавшегося мха и каких-то крепких настоек. В то мгновение он всё же подумал, что оставалась возможность, что его чрезмерная наивность затмила его разум и на самом деле она не непонятая личность, а действительно дикая и опасная женщина. Он сглотнул. Его губы задрожали, он еле выдавил из себя:       — Никто... никто. Я пришёл... пришёл... — Оливер не знал, насколько хорош словарный запас у дикой Тадаки и знала ли она то слово, что он применил бы, но не знал, как иначе выразить это, располагая очень малым временем, ведь топор так и остался у самой кожи, — подарить. Подарить подарок. Друг.       Лицо Тадаки исказилось в недоверии. Сведённые брови и взгляд, будто она смотрела на олуха, очень хорошо передали её эмоции без лишних слов. Он не знал, что ещё сказать и только надеялся, что она даст ему шанс, и он не помрёт из-за своего любопытства как жалкий мальчишка в палатке женщины. Оливер и не сомневался, что командор даже бы не прервал из-за этого союз с дикаркой и повелел откинуть труп подальше, чтобы не привлекать диких зверей, а кому-то новому взять рюкзак Оливера прежде чем все бы продолжили путь. «Зачем же? О зачем же я пошёл сюда?» — подумал Оливер, но было слишком поздно.       Тадака ещё некоторое время в упор смотрела на него, не моргая. Кажется, даже принюхалась, будто бы его запах должен был ей что-то выдать, но кто же знает? И тут топор отстранился от его шеи и его отпустили. Оливер шумно выдохнул, чувствуя как быстро билось сердце. Словно он заново родился.       Она слезла с него и он смог отдышаться, приходя в себя. И тут он заметил, что она молча так и продолжала на него смотреть. Когда они встретились взглядами, она агрессивно кивнула, махнув вверх топором. Оливер немного опешил, а потом сообразил, что она ждала его «подарок». Он успел об этом забыть за эти мгновения.       — Сейчас... сейчас-сейчас! — бегло ответил он и стал шарить по карманам, когда вспомнил, что упал как раз на один из них.       С трепетом и страхом он вытащил из кармана свою старую деревянную флейту, которую уже ожидал увидеть разломленной — а себя впоследствии ей подстать — но она оказалась цела. На дереве только появилась небольшая трещина.       — Вот, — протянул он ей флейту с улыбкой, но видя как Тадака дёрнулась в сторону, понял, что она не понимала, что это за вещь. Ему стало неловко за свою несообразительность. — Я покажу.       Он знал, что все привыкли к его тихой игре на флейте время от времени, ведь это единственное, что сквозь все невзгоды поддерживало в нём желание продолжать двигаться вперёд, когда в казармах все его гнобили и не терять смелости в пути похода.       Потому он решил, что сможет не привлечь внимания. Закрыв глаза, он еле слышно заиграл свистливую, жалостливую мелодию, всегда напоминавшею ему журчание ручья у дома его родителей. Он чувствовал умиротворение, снова слыша эту мелодию. Он доиграл последнюю ноту и открыл глаза, неожиданно найдя в глазах дикарки что-то новое. Она слушала его с полным вниманием, поражённо и очарованно смотрела на флейту, как будто она была околдована её звуком.              Оливеру в то мгновение она показалась особенно милой, какой-то простой и естественной: способной порадоваться такой простой мелодии. Он невольно улыбнулся. Эта искренность Тадаки позволила ему осмелеть. Он протянул ей в руки флейту.       — Это Вам, госпожа, подарок. Несложно!       Она ещё некоторое время смотрела то на какую-то дудку, способную играть нежную, а не резкую музыку, то на Оливера. В конце концов она опустила топор и взяла флейту из рук мальца.       — Ты есть глуп. Или очень глуп, — только произнесла она, а потом, сразу же вернув расстояние между ними, пошла обратно к своей лежанке.       Улёгшись, она всё ещё рассматривала флейту, но затем строго посмотрела на Оливера. Он понял, что возможность побыть с ней была исчерпана и, ответив тихо:       — Да-да, я пошёл, — исчез так же быстро, как и появился.       Уходя в свою палатку, он не мог выбросить из головы лицо дикарки, когда напускная серьёзность и резкость покинули её. Черты её вдруг стали очень даже миловидными и нежными, непохожими на черты ни одной девушки, что он видел за свои семнадцать лет.       Оливер вдруг понял, что не только любопытство привело его в этот вечер в палатку Тадаки и что... он бы очень хотел после похода узнать её получше и встретиться ещё не один раз.       Он уснул, видя о дикарке такие сновидения, о каких достойные люди не упоминают в обществе.

      ※※※

      — Ты хранила её, всё это время, — усмехнулся он, борясь с неверием.       Чувства захватывали его с головой. Он не мог до конца знать, что же от него нужно было дикарке, но смел напридумать себе, что была маленькая вероятность, что она разделяла его чувства.       — Ты подарил мне её. Оливер, ты Оливер, — проговорила Тадака, всё ещё смотря на молодого мужа.       Оливер, услышав своё имя из её уст, не смог сдержать заливистого смеха.       — Ты запомнила такую мелочь, как моё имя?       — Имя — это не мелочь. Имя — это мы сами, — произнесла Тадака, сведя брови. Она всё ещё не привыкла к тому, что людям, не жившим по её обычаям и в Лесу с детства, такие вещи приходилось объяснять. На лице у неё читалось лёгкое раздражение. — Я помню тебя, я спасла тебя. Потому что ты не был змеёй.       — Змеёй? — вздёрнул бровь Оливер.       Тадака вздохнула, видно, думая, как это объяснить.       — Ты... не был таким, как остальные. Как другие люди. Мужчины.       Оливер был поражён, видя, что Тадаку будто бы одолевало человеческое смущение. Глаза её более не смотрели на него в упор, а руки нервно потирали флейту. Он задержал дыхание. Это был его шанс. Шанс, которого он ждал каждый день этих лет.       Он приблизился к ней. И она не пошевельнулась, не отпрянула.       Он встал вплотную к ней, наркрыв её руки своими.       Теперь он стал чуть выше её, и стоило ей приподнять глаза — их взгляды встретились. В её глазах он теперь читал дикое, словно бы животное желание.       Оливер не смел нарушить это трепетное мгновение лишним словом или вопросом. Он наклонился к ней и нежно коснулся её губ своими. Она слегка отпрянула, поражённая ощущениями от этого странного людского жеста, который она только наблюдала со стороны или изучала посредством книг, — и всё-таки затем, прежде чем Оливер успел отстраниться, потянулась обратно, отвечая грубо и напористо.       Оливер усмехнулся сквозь поцелуй, чувствуя, что Тадака совсем не понимала, что делала, но ему уже было хорошо. Он прикоснулся рукой к её щеке, продолжая нежно и осторожно целовать её и стараясь научить. Сердце его уподобилось барабанной дроби, которую выбивал оркестр в тот далёкий день, ухода их походной группы из королевства.       Они целовались под сенью деревьев, теперь оживших, зелёных и могучих, некоторое время. Пока оба не отстранились друг от друга, чтобы суметь перевести дыхание.       Жар внутри Тадаки только разгорелся с новой силой, Оливер буквально мог это почувствовать. Он не раз видел это в Иссии, но впервые чувствовал сам, взаимно. Его сердце разрывалось. Он действительно полюбил Тадаку тогда и любил до сих пор, но за это время успел сделать такие решения в своей жизни, которые лишили его свободы воли в таких вопросах.       — Тадака, я... я... — он пытался подобрать слова, чтобы объяснить ей что вообще такое женитьба или попытаться оправдаться, почему он вообще на такое пошёл, будучи свободным, в понимании Тадаки, существом, но он не знал, что сказать.       Она видела мир совсем по-другому. Она не знала, что такое короли, общество, преследования, опасности и то, что тебя могут убить просто за то, что ты выжил. И что дав слово, ты не можешь его нарушить.       — Я видела. Я знаю. У тебя есть самка и дети, — сказала Тадака, фыркнув и отводя глаза с сердитостью. Она процедила: — Ты ими пахнешь.       Возможно, Оливер даже почувствовал в этом что-то наподобие ревности. Ему это немного польстило, но его не мог покинуть сковавший стыд перед возлюбленной.       — Не по моей воле, — прошептал он.              И Тадака резко взглянула на него вновь.       — Но тебя я люблю, по своей воле, — добавил Оливер, сам поражённый, что смог это сказать.       Она внимательно смотрела на него, но тут слегка покраснела, чувствуя, что он остался тем же искренним парнишкой с глазами безобидного оленёнка. Только теперь он превратился в могучего оленя.       — Понятно. Ты тоже ничего, — выдала она и, заметив, что Оливер чуть не засмеялся, сунула ему в руки флейту. — Сыграй мне ещё раз. Сыграй и научи.       Оливер удивился такой просьбе. Он был уверен, что такая умная дикарка найдёт способ разгадать столь несложный инструмент. А тут оказалось... Он умилился при мысли, пришедшей ему в голову.       — И долго ты пыталась? — представляя это, он очарованно смотрел на Тадаку.       Она только хмыкнула, отворачивая лицо. Затем резко рухнула вниз, сев наземь и потянув его за руку к себе. Он послушно сел рядом. Затем прикоснулся флейтой к губам, прикрыл глаза и постарался вспомнить старую мелодию на инструменте, который больше ни разу с тех пор не использовал. Пальцы сами задвигались, будто срываясь впляс от радости, что снова можно было сыграть. И, слушая тишину Леса, он приукрасил её своей музыкой.       Когда он закончил, он открыл глаза и украдкой взглянул на Тадаку, прислонившуюся головой к его плечу. Она, закрыв глаза, самозабвенно пыталась повторять мелодию голосом. Её неумелость была очевидной, но она очень старалась и выходило не так плохо, как ожидал Оливер. «Она так прекрасна», — подумал он.       Он нежно поцеловал её в щёку, и Тадака прервалась, с возмущением взглянув на него. Щёки её покраснели.       — Нельзя, — резко сказала она.       Оливер посмеялся, не переставая улыбаться. Нет, он уже давно не был тем юным парнишкой, кто отступил бы так легко.       — Уверена? — спросил в ответ он, снова потянувшись к ней лицом и давая ей возможность самой сделать шаг навстречу.       Она фыркнула пару раз, затем, тряхнув головой, пробурчала что-то и схватила его за ворот.       — Ты ныне другой, — проговорила она с придыханием и поцеловала его так же напористо, как и прежде, но теперь пытаясь подражать его нежным прикосновениям.       Они целовались, трепетно и страстно, желая от этого дня отобрать всё, что могут, ведь их любви не было суждено случиться.       Но хотя бы сейчас они были друг у друга.       

※※※

      После нежностей не зашедших дальше поцелуев, они до самого вечера упражнялись в игре на флейте, а Оливер расспрашивал её о Лесе, обо всём случившемся. Тадака рассказывала ему только то, что он сам уже знал, а об остальном умалчивала или коротко отвечала: «Ещё успеем, в другой раз». Так или иначе, для него это не было самым важным и он отстал. Он сконцентрировал всё своё внимание на том, чтобы любимая отныне могла помнить о нём, играя на флейте.       Он не потратил ни мгновения на грусть, пусть и хотел бы, чтобы их время вместе превратилось в вечность. Пусть и хотелось, чтобы когда он пришёл домой, там его ждала Тадака. Но она другая. Ей надлежало жить свободно, спокойно, не обременённой ни детьми, ни браком. Пусть и возможно такое, что Оливер смог бы стать частью её мира и научиться жить по её законам.       Но для них уже было слишком поздно.

※※※

      Они закончили к вечеру.       Они вновь разделили поцелуй, а затем Тадака сказала ему:       — Жди меня, ищи меня среди деревьев, и когда-нибудь я ещё приду. А если вдруг ты станешь свободен от вашего мира — ищи меня в лесу, следуй за амулетом. Помни моё имя. — Она прикоснулась к его груди ладонью, будто впечатывая своё имя в его сердце, хотя оно уже было там, а затем отстранилась, слегка кивнула ему, развернулась и пошла прочь.       Оставив Оливера наедине с тишиной и воспоминаниями об её прикосновениях, об их часах невинной и чистой любви.       Он знал, что, постояв здесь ещё недолго, он всё равно вернётся домой. Как бы сложно ему ни было то место называть домом.