Тадака

      Тадака наблюдала со стороны за происходящим, держась подле деревьев, которые делились с ней остатками своих сил.       Всё развернулось быстро: мертвяки — оживлённые магией трупы всех павших и оставивших тело подле Леса, — всё это время бдили отряд, держась на расстоянии, прячась среди деревьев. Они все стекались сюда, к подножью, ожидая прихода своей добычи. Им на руку также была неровная поверхность холмистого пространства, где земля то сходила в ров, то поднималась вновь.       И они дождались. Старики были хорошими воинами, но как они могли предугадать, что впереди не десяток и не два мертвяком, а сотни, если не больше? Что посланные до них теперь были готовы прикончить их? В компании хохотунов, державшихся в границах теней и повисших на стенах гор. И что местный лёд поглощал любой звук, не давая крикам выйти за пределы?       Они боролись, но недолго.       И вот, пришли остальные. Когда они всё поняли, было уже поздно. Хохотуны ушли, но мертвяки их почувствовали — и показались отовсюду, побежав на людей. Отряд пытался отступить, но через каньон уже просовывались те, кто следовали за ними, начиная от Леса.       И началась битва. Хохотуны убивали сразу, а мертвяки дарили мучение, потому опоздавшим не повезло вдвойне. Всё наполнилось криками, стонами, шумом мечей. Мертвяки иногда были с оружием, иногда только с зубами и острыми как когти ногтями, но они превосходили людей нечувствительностью к боли и количеством.       Тадака дождалась подходящего момента и вышла из-за деревьев, продвигаясь в самый центр бойни.       Тут и там были трупы, но она даже не обратила на них внимания, сама незамечаемая мертвецами. Дикарку интересовали живые.       Она нашла первого человека. После долгого сопротивления его сбил с ног мертвец и стал кусать.       «Не есть шанс», — подумала она и пошла напрямик к мертвецу. Она замахнулась топором и снесла тому голову. Мертвяк вздрогнул и упал, умерев в последний раз.       Человек вскрикнул, обрызганный кровью живого трупа, и ещё будучи в шоке, безумно взглянул на девушку, возвышавшуюся над ним будто гора. Он весь дрожал, не сразу придя в себя. Он проморгался, и его взгляд стал более осмысленным. Это был тот самый человек, что ткнул ей в лицо едой, смотрел на неё подобно хохотуну и ждал случая повторить для неё судьбу дикарки. Тадака помнила всё.       — Т-ты... С-спасибо, — заговорил он, забыв об укусе, видневшемся на разодранном плече.       Но из-за нависшей тишины и неподвижности девушки, безотрывно смотрящей на него, невольные недобрые догадки промелькнули в его глазах. Тем более, что из всех только её мертвяки обходили стороной. Она поняла, что он догадался. Пригвождённый к месту, он снова стал источать терпкий аромат страха.       И он был прав. Тадака не умела забывать или делать вид, что ничего не было, а её топор снова стал проситься пойти в дело, вынуждая и руки покрепче вцепиться в древко.       — Один, — произнесла негромко Тадака и, замахнувшись, услышала как солдат беспомощно вскрикнул, а затем заверещал, когда лезвие отсекло ему половину тела.       Он дёрнулся и утих.       У Тадаки на душе стало спокойней, змеи больше не было.

※※※

      Один.       Два.       Три.       Четыре.       Пять...       Семь... девять...       Она рубила всех, кого помнила, а память у неё была отменной.       Когда не осталось никого, а топору стало спокойнее, она услышала, как среди стенаний людских и нежити кто-то пытался отбиваться, гремя сталью. Испуганный, он трепыхался словно мотылёк, так пах его страх.       Она пошла на звук, минуя мертвецов, поедавших людей.       Молодой солдат, лет семнадцати — самое большее, он точно не был старше неё, — с отчаянием всхлипывал и отмахивался мечом от нежити, забравшись на уступ горы. Одежда и волосы его были в беспорядке, шлем он где-то потерял, наплечник сбит, а кожа под ним — разодрана, до глубоких ран. Весь он выглядел жалко, перемазанный и в своей крови, и в чужой. Изредка он попадал лезвием по камню, громко бренча, и звон стал привлекать больше и больше оживших мертвецов. А вот позади парнишки была только горная твердь.       — Твари... Треклятые твари, — по-детски ругался он, трясшись от страха и отползая от цепких рук, так и пытавшихся дотянуться до него.       Мертвяки стали стекаться на запах ещё свежей крови и постепенно пытались взбираться друг другу на плечи, иногда падая, а иногда начиная преуспевать. Мальчишка снова вскрикнул и пытался спихнуть залезавших мертвяков, пиная их ногами. Но он начинал уставать.       Тадака наблюдала за ним, остановившись поодаль. Вдруг он её заметил, их взгляды пересеклись на мгновение и они смотрели друг на друга: она — с интересом, а он — с надеждой. До тех пор пока он испуганно не отвёл их, ведь он хорошо видел, что она делала всё это время, не говоря об окровавленном топоре. Но Тадаке хватило этого времени, чтобы взглянуть на его душу через полные страха, но всё такие же чистые, глаза. Его она тоже помнила, но топор не просил его крови. Он хотел помочь.       Мальчишка терял надежду и всё сильнее уставал. Такой юный и слабый, он был не таким как змеи. Тадаке представлялось, что он так же себя вёл, будто трепетавший крыльями воробей. Весь взъерошенный, он был на него очень похож.       Наверное, он и не хотел сюда приходить. Кто-то заставил его, посадил за собой на коня, всучил оружие и дал команду служить. В нём чувствовалась сильная тоска по дому и золотым колосьям. Вот если бы он мог выбирать...       Тадака разрубила голени мертвецам, и они попадали друг на друга. Испуганный, он весь вжался в стену, выпучив глаза и с дрожью смотря на неказистую приземистую девушку, державшую в руках топор, окрашенный вперемешку кровью как мёртвых, так и живых — его бывших товарищей. Она стояла внизу, прямо под небольшим уступом, на котором он еле стоял.       — Не надо страха, — помотала головой Тадака. — Лови, — она стянула с шеи слегка мерцавший амулет на затёртой верёвке и кинула его юноше. Спохватившись, он еле его поймал, выпустив из рук меч и успев дважды почти что выронить её побрякушку. Как только амулет лёг ему в руки, его страх как рукой сняло — Тадака это почувствовала. Он был удивлён, ничего не понимая. И снова Тадака заговорила: — Убегай, они тебя не тронут.       Ошеломлённый, он не знал, что ответить, а может, просто не мог говорить, перепугавшись в конец. Ему понадобилось время, чтобы поверить, но в конце концов выбора-то у него не было.       Он надел амулет на шею, схватил меч и спрыгнул с уступа, а затем побежал прочь из Леса, всё ещё шарахаясь от мёртвых и будто не до конца веря, что они не повернутся и не схватят его. Мертвяки же, даже задеваемые им, лишь слегка возмущались стоном, но оставались равнодушны. Для них его больше не существовало, а хохотуны здесь уже отпировали.       «Смешной», — подумала дикая девушка, недолго смотрела ему вслед и пошла дальше. Мертвецы теперь тоже стали замечать её, она больше не была своей. Постепенно они стали начинать рычать и собираться напасть.       На ходу вынув из сумки верёвку с деревянной бляшкой, она отломила от древка топора щепку и вставила в небольшое углубление на амулете. Поднеся его на ладони к лицу, она прошептала: «Ишвар ракха ма», — и трижды подышала на амулет, обдавая его клубами пара. Руны на деревце замерцали и прошлись по нему голубыми прожилками.       Мертвецы уже были совсем близко, когда она накинула амулет себе на шею и он, загоревшись, подействовал. Мгновение спустя Тадака снова стала никем. Мертвецы, вздрогнув, встали на месте как вкопанные, покрутили головами по сторонам, а потом разбрелись кто-куда, следуя по запаху крови и смерти, возвращаясь к людям.

※※※

      Тадака осмотрела стихшую кровавую резню. Везде были трупы, а вороны уже подбирались к пиршеству, слетаясь на ветки деревьев и каркая. Пожалуй, лишь они осмеливались залетать в этот Лес. Ветер усиливался, облака на небе были хмурыми, но хотя бы Лес вновь был тихим. К нему вернулся покой.       С самого начала она знала, что так всё и кончится. Но ей было любопытно понаблюдать за этими людьми, узнать, какие они. Точно так же, как она наблюдала за змеями. И она узнала: люди и змеи — одно. Похоже, весь мир — сплошной змеиный клубок.       Она дала людям шанс уйти, но они не послушались. Конечно, в случае обратного ей пришлось бы тяжелее и не было бы кем отвлечь всех этих мертвецов, оставить их здесь на то время, пока она не завершит дело, и не дать им пойти дальше, в сторону городов.       Но Начало Конца было близко. По пути, среди трупов, она нашла разодранное тело командора. Его ей даже не пришлось убивать: похоже мертвяки гурьбой навалились на него и сгрызли, затем потеряв интерес. Остались только ошмётки мяса на костях. Из-под его ворота она вытянула ключ и порезала шнур. Это было необычное для неё чувство: коснутся того, о чём так много говорил отец и из-за чего всё время переживал. Она ощутила счастье.       Теперь дело оставалось за малым.       Мертвяки поутихли, а впереди лежала тропинка к подножью гор. За разросшимися ледяными пиками скрывался источник того самого «сердцебиения» внутри горы. И она знала по книге, что оно связано с этим ключём.       Дойдя до ледяных пиков, она вынула из ножен меч и стала их разбивать. Руны на мече горели пунцовым светом, и Тадака вложила весь гнев в эту ворожбу. Лёд разлетался на мельчайшую крошку и покрывался пунцовым, переходящим в чёрный, цветом. Они больше не вырастали.       Наконец, проход был расчищен, и она оказалась в пещере. Меч снова лёг в ножны, раскалённый докрасна.       Посреди неё, на выступе, был золотой сундук, и через прорези в нём пробивался синий свет. В бортики сундука были вбиты колья, цепями уходившие в каменный пол. Вокруг него всё кишело чёрными змеями.       Завидев девчонку, они злостно зашипели.       «Ты!.. Ты!..»       «Убила!»       «Убийца!»       Все они, змеи, бросились на неё, но Тадака не дрогнула. Долгое время она изучала отловленных ею змей, и она научилась подавлять их, благодаря записям в книге, которую она перечитала бесчётное количество раз. И пора было применить это знание.       Тадака боролась против змей, пытавшихся залезть ей в голову, пустить свой яд в сердце. Ей нужно было победить.       Она взялась за амулет и сосредоточила волю на одной единственной мысли, среди силой установленного покоя в её разуме: «Стоять». Змеи замерли, устлав собой пол вплоть до самых ног Тадаки.       Затем она снова вынула меч и вложила в него гнев, став резать полчище змей.       На это ушло немало времени, прежде чем всё не заполонили ошмётки змей и их чёрная кровь. О руку она обтёрла клинок и убрала его, затем приблизилась к сундуку. Пульсация внутри стала усиливаться, оно будто знало, что что-то случится, и стало беспокоиться.       Тадака оставалась спокойна. Она помнила все наставления из книги наизусть. Стянув перчатку с руки, она затем подняла топор и сняла с него кровь. Пальцем она начертила кривое: «Ана те Ра», — и произнесла:       — Упокой гнев кровью змей.       Кровь засветилась и стала впитываться в сундук, протекая в его скважину. Нараставшая пульсация вдруг оборвалась и стала утихать, совершая лишь малейшие толчки.       Тадака знала, что в сундуке было скрыто нечто, что оставил маг, напитавший его своей злобой и гневом, поклявшись что всей его силой, всей его жизнью, он дарит этому презренному миру страшнейший конец. Гнев и злоба, питая магию, оживляли трупы и движили ими. Лёд и холод поработили Лес, потому что такой же холод был в сердце мага, оставившего здесь свою жизнь в этом ритуале.       Она достала ключ. Это та сила, которую жаждали многие. Это то, что могло стать ответом на её вопросы и отомщением за отца. Тадака положила топор на землю.       Тадака вставила ключ в скважину, повернула его и отворила сундук. Внутри лежал еле светящийся, потухающий каменный круг, исписанный рунами, главная из которых хранила его название: «сердце». Рука Тадаки легла на камень, второй она коснулась амулета на своей груди. Она думала над подходящим словом, и в итоге нашла его. Как только оно сорвалось с её уст, сердце вспыхнуло светом, и словно бы пронзивший всё и вся вопль раздался из него, а затем воцарилась тишина.       Тадака пошатнулась, еле устояв на ногах. Сегодня она потратила немало сил. Отдышавшись, дикарка взяла «сердце» и обернулась. Вот-вот должен был спуститься вечер.       Она посмотрела на выход из пещеры, а там уже показались хохотуны. Сложно было их не узнать: несуразные вытянутые фигуры полулюдей-полузверей, с тонкими кольями-руками, покрытыми багровыми пятнами, и волчьими крепкими ногами, все заросшие чёрной шерстью. Тело чем-то напоминало человечье, а вот морда была звериной, с глазами красными, без белков. Они сипели, не мигая впившись взглядом в Тадаку и с каждым мгновением опускавшейся темноты — становились всё смелее, следуя за расплывавшимися тенями, подбираясь ближе и ближе к пещере.       Но стоило ей пойти им навстречу с пульсирующим синим «сердцем» в руках, и существа замерли на месте, непроизвольно склоняя голову в поклоне, будто пригвождённые этой силой к месту. И как только она сделала ещё шаг, «сердце» загорелось ярче и хохотуны зашипели, заклокотали, пока не стали рассыпаться и не обратились в чёрную пыль, унесённую ветром. На их месте остались лишь волчьи головы, казавшиеся уснувшими, с мирно закрытыми глазами. Тадака ещё раз осмотрела «сердце» и затем положила его в рюкзак. Подняв одну из голов, она так и понесла её с собой. Лёд таял, а встречаемые ею мертвяки падали и рассыпались, развеянные ветром. И теперь Тадака заметила, как тьма укрывала Лес, но отныне не ужасала, а убаюкивала, как мать, бережно укладывающая на сон своё дитя.

※※※

      Дома под потолком висела пустая корзинка с остатками чёрных разводов. На табурет отныне была возложена волчья голова для дальнейших исследований, а к «стопам» тотема — белые цветочки.       Где-то рядом, на алтарике лежала раскрытой оставленная шитая записная книжка, на странице которой значилась запись, в которой знания Тадаки о языке письменном превосходили язык разговорный:

«Мне любопытно узнать — что это такое. Про людей я поняла одно — все они змеи, — писала она в своём дневнике корявые иероглифы. Похоже, на этот момент ей вспомнился кто-то, потому что перо её дрогнуло и провело ребристую линию, перечёркивая «все». — Может, есть и кто-то хороший. Но те, кто придут сюда, захотят применить этот кипящий гнев по разумению своего уродливого ума. Пусть лучше останутся такими, какие они сейчас: уродливыми и бессильными, а я буду изучать».

И только одно слово увековечило время в завываниях ветра: «Прощение».