Нарушение

— Пиздец. Блять. Пиздец. Охереть. Пиздец. Бакуго показалось, что он поседел за считанные секунды. Потому что эту фразу ему в трубку прохрипел не кто-то там из знакомых, а Тодороки. Долбанный вежливый Тодороки, который прежде чем убить комара просит прощения у всей его семьи. И не матерится. Никогда не матерится. — Что случилось, двумордый? Тодороки в ответ только невнятно бормочет, дëргая телефоном, из-за чего скрежет, шорохи и шелест оглушают Бакуго; но он не убирает телефон от уха, напряженно вслушиваясь в шум. Нога нервно подрагивает и ударяется кончиком кроссовка об стол. Коллега, сидящая рядом, кидает на Бакуго недовольный взгляд, но он даже не смотрит в ту сторону. Тодороки позвонил ему сам, неожиданно. Поставил на громкую связь, наверняка кинув телефон на соседнее сиденье, и восторженно рассказывал про восхитительную трассу, а потом, за секунду до матерных излияний, послышался скрип тормозов и удар. Кто-то крикнул «Свали, блять!», но Тодороки, видимо, не свалил. И Бакуго пиздец как боится узнать, что единственное, что может заставить двумордого озвучивать маты — раздавленное машиной тело или горящие ноги. Было бы проще, будь их связь такой же крепкой, как у других соулмейтов — они бы чувствовали каждую царапину, оставленную на теле друг друга, но им не повезло: из-за каких-то генетических сбоев связь отсутствовала полностью. Это никогда не казалось проблемой, и врачи говорили, что так бывает, ничего страшного. Оказывается, это пиздец как страшно. Тодороки молчит в трубке, связь прерывается, а Бакуго понятия не имеет, что там происходит. Потеряв терпение, он вскакивает со стула и вылетает из кабинета, громко хлопнув дверью. Рабочая смена еще не закончилась, но он не собирается тратить ни секунды, чтобы предупредить начальство или коллег — пусть сами догадываются, что случилось. Или увольняют. Плевать. Бегом спустившись по лестнице, Бакуго выхватывает у парня на ресепшене рабочий телефон из рук — у того всë равно есть запасной на случай поломки, а ему нужно позвонить, но и отключаться от Тодороки никак нельзя: неизвестно, ответит ли тот второй раз. Потребовалось пять минут, чтобы узнать сегодняшний маршрут гонщиков и ещë пять, чтобы выехать на машине с парковки. Дороги свободны — ночами пробок практически не бывает, и он съезжает с основной полосы, сворачивая в лес уже через десять минут. Бесконечные десять минут. На той стороне телефонной линии так никто и не отзывается, сколько бы Бакуго не орал, и приходится прийти к неутешительному выводу: Тодороки вырубился. Скорой и ГАИ там ещë, видимо, нет — иначе телефон бы нашли, и ответили или отключились. Место аварии видно издалека — по дымящейся машине, лежащей перевернутой в кювете, запаху горелой резины, и душащему волнению, которое сжало органы железным кулаком. Хочется закрыть глаза, чтобы не увидеть страшное, и одновременно быстрее оказаться там, знать, что произошло, и делать что-то. Не сидеть за рулем машины, беспомощно вслушиваясь в тишину разговора, от которого так и поднялась рука отключиться. Не отмахиваться от мыслей о растрепанном теле Тодороки, лежащем на асфальте. Хочется делать что-то. Дымящаяся машина не принадлежит Тодороки — тот лично расписывал бока красно-белыми линиями — в цвет волос, чем заработал прозвище «позëр». На трассе других машин нет, и Бакуго бежит к крутому склону по правую сторону, чувствуя, как сердце заходится в слишком быстром ритме и бьется о ребра. В обычное время он бы приложил руку к груди, чтобы унять разбушевавшийся орган, но сейчас только припускает быстрее — станет лучше, когда он наконец узнает, что случилось, и сможет помочь Тодороки. Смерть соулмейта он бы почувствовал. Плевать на дефекты связи — это нельзя не почувствовать. Нельзя не почувствовать, как умирает, мать его, Тодороки. Машина стоит ровно внизу склона, будто он сам её там припарковал, просто потому, что надоели обычные места. Правый бок безнадëжно смят, фары ярко светят на траву, лобовое стекло разбито, а на нëм, наполовину высунувшись из салона, висит красноволосое тело. Белых прядей совсем не видно, и Бакуго даже начинает сомневаться, а потом до него доходит. Он перепрыгивает через заграждение и несëтся вниз, ускоренный крутым склоном, спотыкаясь о собственные ноги, бегущие слишком быстро. У подножия Бакуго всë-таки падает и катится по траве, разбив колено о камень и сдирая кожу на ладонях. Боли он не чувствует, только левая нога почему-то начинает хромать, но сейчас ему не до этого. Руки и лицо Тодороки в осколках лобового стекла, на скуле неровным ошметком висит содранная кожа, касаясь посиневших губ, а сквозь нее проглядываются оголенные мышцы щеки и белеющая кость. Бакуго дрожащей рукой тянется к шее и с облегчением нащупывает неравномерные удары сердца на тонкой вене. Пропитанные кровью волосы тяжело свисают, прилипнув к подбородку, и он зачем-то убирает их в сторону, дотянувшись кончиками пальцев до ледяной влажной кожи, после резко отдергивая руку и отходя в сторону. Бакуго не имеет ни малейшего понятия о том, как достать Тодороки из машины, но тут же вспоминает про телефон, который судорожно сжимал все это время, не осознавая этого. Пальцы болезненно сводит, и он медленно разжимает их, поднося телефон ближе к лицу. Экран разбит полетом со склона, и Бакуго со злым криком швыряет его в сторону дороги. На капот с глухим стуком падает капля крови со щеки Тодороки, и Бакуго беспомощно втягивает воздух. Точно. Телефон Тодороки. Он подходит к машине с другой стороны и заглядывает внутрь. Мобильник обнаруживается на переднем сиденье — ещë включенный и с одной вертикальной трещиной. Удивительно, что он выжил после аварии, но Бакуго впервые безумно рад видеть обычный телефон с работающей подсветкой экрана. Эйфория слетает за долю секунды, когда Бакуго понимает, что мобильник лежит внутри машины, пусть смятой, но с идеально, блять, целыми окнами. Выбить машинное стекло голыми руками невозможно, но Бакуго все равно разбивает костяшки в кровь, пытаясь сделать хоть что-то. Он бьет руками и ногами, с разбегу и подпрыгивая — все бесполезно, только разбитое колено ноет все сильнее, и Бакуго начинает хромать еще больше. Он снова возвращается к разбитому лобовому стеклу и смотрит на Тодороки. Самоуверенный засранец явно потерял сознание, пытаясь выбраться из машины, и теперь повис на острых осколках, впившихся в тело. Все было бы куда лучше, останься он внутри машины и вызови скорую, но теперь по его одежде расползаются пятна крови, а лобовое стекло продолжает разрезать кожу под тяжестью лежащего тела. Сделав пару шагов в сторону, Бакуго замечает правую руку Тодороки, прижатую к груди. Она вся в крови, смята, а пальцы неестественно повисли вбок. Кости наверняка раздроблены. Он нервно сглатывает. Дыра в лобовом стекле не настолько большая, чтобы он мог пролезть за телефоном в салон, не задев Тодороки, а вытаскивать его оттуда страшно — Бакуго понятия не имеет, насколько сильны его повреждения. Практически единственное, что он запомнил, общаясь с гонщиками — нельзя двигать человека, попавшего в аварию, если пребывание в машине не угрожает жизни. Неаккуратно дернув, можно сместить поврежденные кости, сломать позвоночник, проткнуть легкие сломанными ребрами. Но и оставить его так и уехать в город за помощью он не может. Бакуго не почувствует, если что-то произойдет, и выпустить Тодороки из виду кажется чем-то ужасным. Он даже не задумывается о судьбе второго гонщика, не подающего голос из перевернутой машины. Плевать. Как бы эгоистично это не было — плевать. Сначала Тодороки. Сначала всегда только Тодороки. Бакуго замечает приоткрытый багажник и хромает к задней части машины, открывая его и шарясь в наваленных вещах. Слишком много для стандартного гоночного автомобиля, но это же Тодороки — он как-то привез пирожные и пионы, с облетевшими от тряски лепестками. Бакуго долго ругался, скрывая улыбку в складках толстовки Тодороки, а тот только довольно жмурился, как перегревшийся на солнце кот. Бакуго замирает и давит пальцами на глаза, в которых вдруг неприятно защипало. Резко и громко выдохнув, он продолжает рыться в багажнике, так и не находя ничего подходящего. Выругавшись, Бакуго пинает машину и разворачивается к ней спиной. Небо сочувственно поглядывает на него россыпью звезд. Бакуго закрывает глаза и пытается успокоиться. Нужно подумать. Нужно просто подумать. Здравый смысл подсказывает ему бросить Тодороки — всего лишь на время — и уехать за помощью, и Бакуго, закусывая нижнюю губу от обиды, признает, что это, пожалуй, единственный доступный ему вариант. Он последний раз оглядывает место аварии, и вдруг замечает невдалеке от машины крупный камень. Со всей доступной ему скоростью Бакуго мчится, подбирает его, и, крепко держа булыжник в руках, снова спешит к машине. Боковое стекло все-таки поддается камню, пусть и не сразу, и расходится паутиной трещин, а затем осыпается на сиденье. Ликуя, Бакуго просовывает руку и забирает оттуда телефон Тодороки, смахивая осколки. Набирает номер скорой помощи, диктует адрес, и подходит ближе к Тодороки, дотягиваясь рукой до его белых пальцев.  — Все хорошо. Скоро тебя заберут, не переживай. Я рядом. Коридоры третьего этажа больницы слишком ярко освещены для двух часов ночи, и безумно контрастируют с темной лестницей, ведущей вниз. Стулья отвратительно неудобные, а взгляды медсестер ужасно раздражающие. Бакуго плевать, как они смотрят — с сочувствием, безразличием или усталостью; бесит то, что они просто смотрят. Что у них есть глаза и они прожигают в его измученном теле целые ряды дырок, дымящихся и болезненных. Бакуго действительно чувствует боль от их взглядов — в легких, в правой руке, на щеке. Болит уставшая от сидения в одном положении спина, болят ноги, болит задница. Тодороки делают операцию уже двадцать часов. Бакуго несколько раз отправляли домой — нечего здесь сидеть, нужно поесть, выспаться и отдохнуть; а как только операция закончится, ему позвонят. «Хорошо», — говорил он, и не поднимался с места, оставаясь сидеть на стуле. Ему нечего делать дома, пока Тодороки кромсают скальпелями и зашивают нитками ему лицо. Бакуго помнит, как раньше Тодороки переживал из-за ожога на лице, и понятия не имеет, как успокоить его, когда он посмотрится в зеркало. «Главное, ты жив»? Тодороки просто пошлет его. Лицо начинает ныть сильнее, и Бакуго трет щеку, расчесывая ее короткими ногтями. Ладонь неожиданно взрывается болью в ответ на легкое движение, и он шипит, зажимая ее между ногами. Наверное, упал со склона сильнее, чем думал. Колено все еще болит, хоть его и обработал один из врачей, наложив тугую повязку. И заодно восхитился тем, как Бакуго стоически переносит боль. Приходится сухо пояснять, что у них с Тодороки нет связи, и врач удивленно приподнимает брови.  — Так вы не соулмейты? — Соулмейты. Просто связь нарушена, и мы не чувствуем боли друг друга. Такое бывает. Врач заинтересованно кивает и Бакуго выходит из кабинета, хромая чуть меньше. Тодороки из своего кабинета не выйдет еще долго. Проведет здесь целые недели, а то и месяцы, пока не зарастут все травмы. Нажалуется на больничную еду и сварливых медсестер, болезненные уколы, скучных соседей и вечно занятых врачей. Тодороки обожает жаловаться на все подряд, когда ему плохо. Бакуго ненавидит угадывать, из-за чего ему плохо, но сейчас не придется. Свет на табло гаснет, и через пару минут из операционной выходят врачи. Выглядят недовольными, но Бакуго не обращает на это внимания — никто не будет довольным, если заставить его простоять на ногах двадцать часов. Им плевать, что с Тодороки. Главное — они сделали все, что должны и могли. Заметив Бакуго, один из врачей подходит к нему и, улыбаясь, начинает разговор. Бакуго облегченно выдыхает. Лицо горит все сильней.