Нарушение

Его пускают в палату совсем ненадолго — пятнадцать минут, не больше. Бакуго не понимает почему — Тодороки без разницы, сидит ли он у кровати: болеутоляющие и усталость все равно заставят его заснуть. Режим в больницах в целом странный: решение о том, сколько времени в палате проведут родственники, должен принимать больной, если эти самые родственники не нарушают предписаний врача. Тихо закрыв за собой дверь, Бакуго подходит ближе к кровати, на которой из-под вороха бинтов и капельниц виднеется Тодороки — с забинтованной головой и половиной тела. Оставшаяся половина такая белая, что сливается с отглаженными больничными простынями и трубкой капельницы, тянувшейся к руке. Темно-синие вены просвечиваются сквозь тонкую кожу, а у Бакуго дрожит рука. От боли или от волнения — он понятия не имеет, и его абсолютно не волнует это сейчас. Главное — Тодороки живой, и скоро его лицо приобретет недовольное выражение, с прищуром разглядывая помещение вокруг себя. Зеркал здесь нет, отмечает Бакуго, и невольно радуется. Бинты на лице Тодороки пахнут хлоргексидином, как и вся больничная палата. Бакуго наклоняется ниже и разглядывает отекшее лицо, черные синяки под глазами и плотно забинтованную щеку. Тодороки почти не узнать — только разноцветные волосы, разметавшиеся по подушке, и трудно различимые черты лица выдают в нем прежнего Шото, внешность которого Бакуго выучил идеально и даже чуть лучше. Он должен скоро придти в себя — так сказал врач, и Бакуго со страхом ждет этого часа. Он безумно хочет поговорить с ним, и одновременно боится, потому что знает, каким будет первым вопрос. И абсолютно не знает, каким будет ответ. Только сейчас ему становится по-настоящему страшно. Глупо даже — бояться следовало, когда полуживой Тодороки свешивался из разбитой машины и кричал в телефон, но тогда Бакуго овладело сразу слишком много чувств, постоянно сменявших друг друга, чтобы он мог четко разобрать какое-то из них. Теперь же, когда все уже позади Бакуго охватывает такой страх, что начинает тошнить, и ноги сами дергаются от волнения. Страшно, что за время лечения еще множество моментов могут пойти не так. Страшно, что Тодороки закроется в себе, увидев новый шрам и не подлежавшую восстановлению руку. Страшно, что он не знает, как разговаривать с Тодороки теперь. Страшно, что он понятия не имеет, что будет дальше. Тодороки тихо вздыхает, открывает прищуренные глаза, с трудом фокусируя взгляд на Бакуго, и что-то невнятно хрипит. — Я нихера не понимаю, двумордый, — отзывается Бакуго, пытаясь вести себя как обычно — как будто ничего и не случилось, они просто дома, лежат на диване, и Тодороки заснул под очередной фильм. — Машина в хлам? — выдавливает Тодороки сдавленным голосом, и Бакуго усмехается. — Могло быть и хуже. Ремонту подлежит — будет готова к гонкам раньше тебя. Тодороки едва заметно кивает и закрывает глаза — как будто устал. Бакуго задумывается, не позвать ли врача — может, стоит проверить его состояние, прежде чем он отключится, но Тодороки снова хмурит тонкие брови — одну, и прожигает Бакуго взглядом. — Когда я влетел в стекло… Щека болела. Там висела кожа, кажется… Я трогал. — Рана на щеке была, но сейчас все в порядке, ее зашили. Бакуго не вдается в подробности того, что буквально половина щеки Тодороки висела оторванная и заливала кровью остальное лицо. Тот и так наверняка догадывается, что это не просто порез. — Там шрам? — голос Тодороки чуть дрогнул, и Бакуго выдыхает. Второй шрам — почти единственное, чего боится Тодороки. Тупой переломанный и чудом выживший Тодороки боится, что на его лице будет неровная полоса. — Там бинт. Но я уверен, что ничего страшного там нет — здесь хороший хирург, мне говорили. Тодороки это не успокаивает — глаза выдают его с головой, но он не спрашивает больше ничего, молча переводя взгляд на потолок. Даже не спросил ничего про раздробленную руку, отмечает Бакуго, и снова протягивает пальцы к его щеке, поглаживая. — Все будет в порядке, я обещаю. — Как будто ты можешь, — устало фыркает Тодороки и засыпает — резко, будто его просто выключили, нажав на кнопку. А Бакуго только сейчас понимает, что все это время стоял, склонившись над кроватью, и у него жутко болит спина. Врачи говорят: все хорошо. Переломы ребер срастутся, легкие не задеты. Мышцы лица сильно не повреждены, так что мимика сохранится. Многочисленные порезы заживут. Самое тяжелое повреждение — раздробленная рука. Ее активность, к сожалению, прежней уже не будет, но зато обошлось без ампутации. Скоро об аварии будут напоминать лишь пара косметических шрамов. Тодороки услышал только шрамы. Бакуго увидел это в разноцветных радужках глаз: серая стала почти черной, а сине-зеленая потемнела до идеального изумрудного. Он даже поймал себя на мысли, что ему нравится темно-зеленый цвет глаз Тодороки, но обреченность, застывшая в них, сразу сделала все уродливым. Врачи ничего не заметили: Тодороки хороший актер, а хирургам плевать. Они провели отличную работу, а все остальное — личные загоны пациента. Это — для Бакуго. И Бакуго не знает, что с этим делать. Он подходит ближе к кровати и усаживается на ее край, а потом стаскивает обувь и залезает на нее полностью, устраиваясь в ногах Тодороки. Тот недовольно морщит лоб.  — Я не могу встать. — Тебе и не надо вставать, — пожимает плечами Бакуго. — А как я тебя потрогаю? Бакуго усмехается.  — Значит, никак. Тодороки морщится сильнее, болезненно поджимая губы, и приподнимает ногу, дотягиваясь ею до колена Бакуго, и довольно улыбается.  — Потрогал. Бакуго снова усмехается, и застывает с растянутыми в улыбке губами и устремленным в одну точку взглядом. Ему не весело, совсем не весело. И Тодороки тоже — он говорит все это только чтобы создать видимость того, что все в порядке. Но Бакуго видит темные глаза, и желания поддерживать эту игру у него нет. Потому что так Тодороки начинает другую, в конце которой он закроется и не подпустит к себе больше никого.  — У тебя рука дрожит, — опережает его Тодороки, еле заметным кивком указывая на правую руку, лежащую на коленях и заметно подрагивающую. Бакуго опускает голову вниз, и только сейчас понимает, что пальцы нещадно ноют, так, что рукой даже больно шевелить. Он сжимает и разжимает кулак, в попытке разогреть руку, но становится только хуже. — Ударился, наверное. Ничего страшного, — Бакуго пожимает плечами и снова переводит взгляд на Тодороки. — Я не вижу ушибов или царапин, — упрямится Тодороки, и Бакуго недоуменно сводит брови. Какая разница, что там у него с рукой? — И что? Как будто не бывает ударов без внешних проявлений. Чего ты пристал? — Перевожу твое внимание на тебя. У тебя лицо такое, как будто ты сейчас умрешь от жалости ко мне. Сидел тут всю ночь? Его голос еще хрипит, но лицо уже приобретает знакомое недовольное выражение, щурясь припухшими глазами. Отек начинает спадать, Тодороки уже не похож на надутый бледно-черный шарик, и судя по длинным предложениям, которые он выдает, самочувствие у него тоже улучшается. Бакуго понимает, куда клонит Тодороки, и отводит взгляд, отворачиваясь к окну. — Ты в больнице уже двое суток. Спать меньше надо, — бурчит он. — Иди домой. Я не умираю, так что не надо сидеть возле моей кровати в ожидании последнего слова. Зайдешь завтра. Бакуго снова поворачивается к Тодороки и натыкается на неожиданно серьезный взгляд. Уходить не хочется — наверняка он, оставшись в одиночестве, начнет загоняться из-за своих травм еще больше, но остаться здесь значит только раздражать его сочувствием. Если Тодороки нужно побыть одному — значит, он уйдет, а с последствиями разберется позже. Поцеловав расцарапанный лоб Тодороки на прощание, и поймав на себе взгляд смотрящих с явным облегчением глаз, Бакуго вышел из палаты. После больничных коридоров и тихих лестниц улица кажется невероятно яркой и оживленной. Бакуго сбивает с ног толпа школьников в серой форме, женщина с какой-то безумной прической, и добивает сильный аромат ее духов, оставшийся на улице. Поморщившись, Бакуго передергивает плечами от холода и вспоминает, что его куртка осталась в офисе — он вылетел, не взяв с собой ничего, кроме телефона, теперь разбитого. Наверное, его уже уволили — за самовольный уход и дальнейшее игнорирование служебных звонков. В любое другое время он наплевал бы, но сейчас это было проблемой — Тодороки еще долго будет на больничном, и обеспечивать их придется Бакуго, а лекарства наверняка дорогие. Раздраженно выдохнув, он направляется в сторону бывшей работы — забрать куртку, и, заодно документы и расчет за половину проработанного месяца. Офис встретил его обеспокоенным взглядом девушки с ресепшена — Бакуго понятия не имел, как ее зовут, но знал, что она работает с понедельника по четверг, пока ее не сменит парень, имя которого он так же не знал. Их пересечение по работе заключалось только в том, что они виделись приходя и уходя со смены, так что утруждать себя лишними знакомствами Бакуго не желал. Подойдя к ресепшену, он только открыл рот, чтобы спросить про свои вещи — наверняка их перенесли в другое место, как девушка затараторила быстрее него, сложив руки на груди: — Тодороки-сан в порядке? Про аварию рассказывали в новостях, такой ужас! Не беспокойтесь, мы договорились с вашим коллегой и он заменял вас эти пару дней — все же всё понимают, Бакуго-сан! Если вам нужны еще выходные, то мы найдем того, кто выйдет за вас. Бакуго только недоуменно хлопал глазами в ответ на жаркий монолог — его не уволили, а прикрыли перед директором? Наверное, стоило сказать спасибо, но единственное, что у него вырвалось, это бесчувственное: — А куртка моя где? Девушка незамедлительно достала ее откуда-то снизу — видимо, лежала на нижних полках администраторской стойки. — Так вам нужны выходные? — Нет, я завтра выйду. Спасибо, — помявшись, все же добавил Бакуго, и получил в ответ распаленное «Да не стоит, что вы!». Окончательно смутившись, он, не подавая виду, вышел из офиса на улицу, накинув на плечи куртку, и в отличном настроении зашагал домой. По крайней мере, проблем с деньгами у него не будет — только с депрессивным Тодороки и его шрамами.