S
29 декабря 2020 г., 09:43
Прислушайся же к шуму: Пустоты, молчания сумма. И прежде, чем признаешь Здесь новый эпизод, Пойми, это лишь новый поворот. Stone Sour — Through Glass
Я привык быть один. Это моё проклятие ещё с малых лет. Мать умерла в колонии, отец был мне неизвестен. Единственная, кто спасла меня от ужасов детского дома, была бабушка. Жили мы в нищете, приходилось экономить на всём: на одежде, которая носилась изо дня в день одна и та же, на школьных принадлежностях, на еде. Собственно, эта же нищета спасла меня от вредных привычек; ведь с такой жизнью хотелось только напиться и чем-нибудь ширнуться в вены, разбавляя мрак своей души ложными волнами удовольствия, как мои одноклассники, такие же, как и я, ощущающие высокий уровень какой-то безнадёги в маленьком городишке. И всё же мне удалось вырваться… Работая с шестнадцати лет официантом, понимал: положение немного улучшилось. Спасибо высокому росту, благодаря ему меня не принимали за малолетку. Когда других моих сверстников интересовали лишь игры и девочки, я разрабатывал план. Как мне, ничего не имевшему, выжить в этом мире? Как паразиту, за счёт других, или же благодаря собственным усилиям? Проведя много времени за учёбой и книгами, я всё-таки прошёл на бесплатное обучение в один из лучших юридических вузов, к тому же ещё, как житель российской деревенской глубинки, имел право на общежитие. Наверное, на этом моё везение и закончилось, потому что поселили меня с таким соседом, который воплощал собой определённо все грехи нового подрастающего поколения. Я — человек, любивший одиночество, не представлял, как с таким шумным соседом мог существовать в одном замкнутом пространстве. Постоянные звонки, дикий смех, пьяные тусовки и много незнакомого сброда, шляющегося и докапывающегося до такого одиночки, как я. Почему-то пьяных людей привлекает моя закрытость, и они сразу хотят растормошить, подбодрить, думая, что у меня случилось нечто плохое. Случилось. Мой сосед и его пьяная неадекватная компания. Спасла меня лишь доброта одного человека, который почему-то не раздражал меня своей открытостью к миру и ко всем обездоленным.***
Ещё в голодном детстве я увлёкся музыкой, слушая с бабушкой радио. Это было единственное развлечение и, как обычному ребёнку, мне хотелось всё глубже и глубже погрузиться в этот мир фантазий и полёта воображения. Поэтому, по окончании уроков, я часто после закрытия пробирался в музыкальную секцию и допоздна засиживался там, зачитываясь учебниками, изучая ноты и даже бренча на гитаре. Охранник был никудышный: то ли совсем глуховат и подслеповат, то ли во мне, в час повышенной тревожности, открывалась чакра ниндзя. Как по-другому объяснить такое везение я не знал. Удача быть незамеченным отвернулась от меня спустя месяц. Одним зимним вечером я был в кабинете, как обычно не шумя, читая учебник, светя при этом маленьким фонариком, который нашел в чулане за обветшалым пошатнувшимся домом. Батарейки для него взял из пульта, который был совсем никому не нужен, так как забытый телевизор не работал уже несколько лет. А деньги, чтобы купить новый или хотя бы отремонтировать старый, мы всегда тратили только на еду и очень редко на одежду. Моё незаметное пребывание вечно длиться не могло, всё же кто-то из учителей и учеников заметил: вещи оказывались не там, где они их оставляли. — Так вот ты какой, Призрак оперы? — дверь резко открылась. Луч фонаря, намного больше и ярче, был направлен на меня, как на загнанного в тупик вора. — И что ты тут делаешь? — силуэт обладателя большого фонаря дёрнулся вперед, включил свет в учебной комнате. Мужчина средних лет смотрел на меня с интересом и даже с улыбкой. Наверное, в то время, в свои двенадцать лет, я действительно выглядел странно, а в ситуациях, каких оказывался — ещё и любопытно. Мне было понятно, что люди видели во мне лишь огрызка общества. Дети такого низкого социального слоя как я, вряд ли бы даже подумать могли заглянуть в музыкальную школу: поживиться здесь нечем. Но у меня была бабушка… — Почему сразу призрак? Я настоящий и непрозрачный, — буркнул я, не поняв аллегории. — Это заметно, — весело сказал он. — Всем интересно, кто же хозяйничает в классе после закрытия. Поэтому такая легенда появилась здесь, видимо, с самого начала твоих вылазок, — я замялся: действительно очень непродуманно с моей стороны. Ну вот, сейчас он скажет мне проваливать, и всё станет напрасно. — Тебе интересна музыка? — вдруг осенило его. Глаза мои зажглись, как огоньки на новогодней ёлке. В подтверждение охотно закивал. — Школа у нас бесплатная, ты можешь приходить сюда и днём, не нужно сидеть тут вечером, — на это лишь мотнул головой. — Я занят днём — бабушке помогаю, — в моём ответе ощущалась гордость. — Будет очень эгоистично, если я её брошу, она совсем старенькая. — Сколько тебе лет? На вид такой малой, а уже такие слова знаешь, — удивлялся мужчина. — Незнакомым людям ничего говорить не буду. — И правильно. Давай, что ли, знакомиться, — он простодушно улыбнулся, застенчиво почесав щёку, представился. В дальнейшем этот человек стал моим учителем на долгие пять лет. Пётр Иванович научил меня тому, как правильно держать гитару, а ещё аккордам и незамысловатым мотивам. Но у меня всё равно получалось плохо. Сейчас, оглядываясь назад, с точки зрения мало-мальски взрослого человека, я не могу ответить на свой вопрос: почему же он пожертвовал своим личным временем и стал учить меня вечерами после закрытия школы, договорившись при этом и с охранником, и с директором? Мне нечего было ему дать в благодарность, я лишь мотал нервы, особенно, когда что-то не понимал. Ведь тогда я выходил из себя, не ведая почему, бил по столу кулаками, швырял книги, кричал, что больше никогда не займусь музыкой. Но, как внезапно эти приступы гнева начинались, так же внезапно и заканчивались. — Ты очень импульсивный, — заметил Пётр Иванович после моей очередной вспышки недовольства. — Может, гитара просто не твоё и тебе стоит присмотреться к другому инструменту? Мне пришлось прислушаться к его совету, хотя это было трудно, ведь звучание гитары мне очень нравилось. Я перепробовал ещё несколько инструментов, но моя душа оставалась не по-хорошему спокойной, а значит безразличной. — Знаешь, мальчик, — он никогда не звал меня по имени, — с твоей агрессией лучше всего на бокс записаться, чем на музыку. — Пётр Иванович хотел пошутить, но тут меня осенило. — А в этой школе есть барабаны?***
Так я и стал тем, кем являюсь сейчас. Сейчас осознаю, что мне всегда помогали добрые люди, что-то высматривая во мне. Ведь как объяснить такое стечение обстоятельств, что, когда мне было что-либо нужно, обязательно кто-то да протягивал руку помощи? Неужели это сама судьба извиняется за то, что отняла у обычного ребенка время быть просто счастливым и беззаботным? Всё-таки я не смог отказаться от музыки, от тех ощущений, что она мне дарила, даже тогда, когда твёрдо решил стать юристом. Поэтому, через общего знакомого со студенческой скамьи, пришёл в кавер-группу. С тех пор Миша, её лидер, постоянно меня спасал. Мне с самого начала он показался очень сильным человеком, которых не сломить ни обстоятельствами, ни рутиной. Я восхищался им, тихо, тайно. Может быть, даже любил его, но это не сформировавшееся глубокое чувство не могло перерасти в нечто большее. Мои чувства были платоническими; я безмерно уважал его, но не хотел касаться. — Са-а-ань, — позвал меня после очередной репетиции лидер группы, — что с тобой? Я беспокоюсь: ты всю неделю откровенно халтуришь, не попадаешь в ритм. Где твой былой азарт? — Извини, Миш, не выспался, — начал оправдываться я. — Всю неделю? Учёба ещё не началась, а ты уже расклеился, — заметил он. — У нас летом всегда много работы, я не могу позволить, чтобы моя группа была сонной мухой на выступлениях. Ответь мне честно: что происходит с тобой, какие-то проблемы? И мне пришлось всё рассказать. Из-за многочисленных вечеринок в комнате, сопровождающихся громкой музыкой и равнодушием комендантши, закрывающей глаза за определённую цену, засыпал лишь под утро, разбитым и усталым, хлестал энергетики и кофе и шёл на репетиции. Я искал варианты поменяться комнатой, искал подходящий недорогой съём жилья, чуть не набил рожу своему злосчастному соседу, но, к счастью, музыка ещё давала мне силы сдерживать гнев и выплёскивать его с помощью палочек, а не кулаков. Миша же поступил великодушно, позволив мне спать в студии. — Спи, сколько влезет, — дарит он мне свою солнечную улыбку. И как-то спокойно на душе становится, ведь знаю: не прогонит. Спать в студии было немного прохладно, даже несмотря на то, что в летнюю ночь градус не опускался ниже двадцати. Хотя от того, что холодно, тоже есть свои плюсы. Мне безумно нравятся мурашки, и, причём неважно, тепло или прохладно. Они могут появиться в любой момент, обнажая веточки нервной системы, — и ты сразу чувствуешь себя живым, настоящим. Я часто ловил это ощущение только от двух вещей: от музыки, когда она проникала глубоко в душу, и от холода, но не пронизывающего до костей. Обычная прохлада была для меня даже приятной. Мысленно посылая своего соседа к чёрту, наконец-то заснул. Так прошло ни много ни мало два летних месяца. Я спал в студии, работал в ней же. Гонорары с концертов копил, а стипендию тратил на еду. Когда ушёл второй гитарист, мы перестали играть. И это непростое для нашей группы время я проводил в одиночестве, с палочками в руках. Тренировался, чтобы воплотить одну свою идею. Просыпался я уже рано, поскольку давно привёл свой распорядок дня в норму. — Алло, Сань, большое сорри, но тебе надо съезжать, — сказала мне в трубку Тася. — Я нашла нового бас-гитариста. Скоро он будет здесь. Что ж, жизнь давно мне объяснила: она чёрная, просто в белую полоску.
