2:55

      — Здорóво, беспалевный!       — Что? — слышится растерянное из темноты раздевалки танцевального клуба в ответ.       Юнги смеётся.       — Темно тут очень, чувак, ты б хоть свет включил, — поясняет со смехом он, всё же закрывая за собой дверь раздевалки и так и не включая свет. Небольшая комнатка почти полностью погружается в темноту.       — А, — едва различимый в темноте раздевалки танцевальной студии силуэт парня напротив продвигается к двери, — да мне комфортно, впринципе. Я уже закончил всё равно, — и выходит за дверь.        — Ну ладно, я тогда тоже в темноте переоденусь, — пожимает плечами Юнги и говорит человеку-из-темноты уже куда-то в спину, пока наощупь достаёт из сумки тренировочную форму.

***

      Когда Юнги впервые в этом учебном году входит в танцевальный зал, он особо ничего не ждёт. Он просто знает, что расслабится душой и выйдет счастливым, даже если очень устанет. Он любит танцы, да, он любит музыку, он даже пишет её немного в свободное от универа время. Танцы – хобби, такой же чистый кайф от музыки, ещё одна возможность полностью прочувствовать мелодию. Поэтому после летней сессии он возвращается в студию на занятия снова, зная, что ему это необходимо.       Когда Юнги впервые за некоторое время входит в зал, там ещё занимается другая группа. Ребята из его группы, тоже студенты предпоследнего курса, уже сидят на скамейке в конце зала и тихо приветствуют его, чтобы не мешать занятию. Юнги машет рукой в ответ и у входа замечает не знакомого ему парня в жёлтой толстовке, чёрных свободных штанах и объёмных белых кроссовках. Он вспоминает про объявление директора студии о новом хореографе для групп их направления. Предыдущая учительница ушла в декрет, оставив постоянное стремление развиваться и научив куче фишек в танцах, и Юнги даже будет немного скучать, наверное, потому что с ней было классно работать, но он всё-таки слишком рад за них с её мужем, чтобы переживать о её перерыве в танцах.       Парень, сидящий на стуле и внимательно наблюдающий за танцующими, на хореографа похож очень мало. Он едва старше самих учеников, и Юнги сомневается до последнего, что учитель именно он, но на всякий случай здоровается вежливо и проходит в конец зала к остальным ребятам. Никто из них о парне в яркой толстовке не говорит ни слова. Если он и преподаватель, то, скорее всего, только выпустился сам, и ищет первую работу, думает Юнги, так же внимательно наблюдая за учениками поменьше, старшими школьниками, и пританцовывает в такт их музыке.

***

      — Всем привет, меня зовут Чон-сонсенним, буду с вами тусить с этого года, — улыбается парень в жёлтой байке и машет их группе руками.       Их занятие начинается довольно скоро, и, когда старшеклассники выходят из зала, восстанавливая дыхание, парень у входа в толстовке солнечного цвета подрывается со своего стула и кивает, когда директор студии что-то говорит ему. Он улыбается сразу же после окончания предыдущего занятия, и улыбка уже не сходит с его лица. Директор, Ким Намджун, оглядывает своих учеников в этом году и, представив ещё раз их нового хореографа, выходит из зала.       Парень без слов включает музыку (Юнги она сразу же нравится) и начинает разминку. У Чон-сонсеннима прямые чёрные волосы и тонкие черты лица, а ещё густые брови и смуглая кожа. Он не очень высокий, но выше его, Юнги, его одежда свободная, что ему, кстати, очень идёт, но не даёт возможности рассмотреть тело. Юнги кажется, что его новый хореограф очень худой, хотя бы потому что его пальцы длинные и тонкие, а ладони с выступающими от худобы венками.       Разминка идёт по-новому, парень-хореограф выполняет её профессионально, со знанием дела, по ходу объясняя неясные моменты и указывая на ошибки. В его голосе ни тени робости, он не звучит как только что выпустившийся практикант, он ведёт себя абсолютно спокойно, он внимателен, он пришёл сюда как учитель, и он выполняет свою работу просто прекрасно. Юнги ловит себя на мысли, что хочет научится у него всему, чему только можно, а ещё на мысли, что замирает, как только Чон-сонсенним начинает двигаться. Потому что это то, что он так сильно любит в людях, потому что это ощущение музыки и любовь к танцам никак не подделать, потому что у Чон-сонсеннима на лице сама собой появляется улыбка, а когда тот оглядывает своих учеников, то восхищённо улюлюкает и разогревает их в два раза тщательнее. Хореограф ловит кайф, а Юнги, кажется, ловит краш.       На этой тренировке он старается очень, так, как, наверное, никогда. Нет, он всегда подходил к занятиям ответственно, просто потому что ему это до безумия нравится, но сейчас перед ним тот, кто лучшим сразу становится, чьи движения поражают отточенностью и вместе с тем – лёгкой небрежностью, когда правильность довёл до максимума, а дальше работаешь с визуальной красотой. И главное – концентрацией чистого кайфа этого парня от того, что он делает, как он подстраивает звуки под себя и как его тело само воплощает музыку.       И Юнги старается, старается, старается, не оплошать, не испортить эту музыку, эти движения, доказать самому себе в первую очередь, вспомнить, что и он в танцы влюблён, что и он эту музыку чувствует глубоко внутри вибрациями по всему телу. Но он не дотягивает, конечно, вообще все в зале меркнут, кроме одного, и нет, это не из-за жёлтой байки, просто хореограф... Прекрасен, насколько может быть прекрасен человек. Хотя нет, больше.       В Чон-сонсенниме на самом деле нет ничего особенного: у него самый обычный цвет волос, ни завивки, ни укладки; у него тонкие бледные губы и вытянутая форма лица. У него нет ни пирсинга, ни татуировок (насколько Юнги может видеть в его свободной тренировочной одежде), у него даже банально не проколоты уши. Он очень простой, но для Юнги почему-то становится невероятно красивым. Когда, он и сам не понимает, но осознаёт, что смотрит, к концу танца, который сонсенним им показывает как превью того, над чем они будут работать. Не просто смотрит, а смотрит, запоминает отчего-то каждую черту и каждое движение не самой простой постановки, но самое главное – смотрит на хореографа. Он находит себя стоящим с открытым ртом посреди остальных ребят, перед зеркалом, готовым к заучиванию первых связок.       Ну, или не совсем готовым. Судя по тому, как бьётся сердце, совсем не готовым.       С самого ли начала, Юнги не знает, но сейчас осознаёт, что этим человеком восхищается безмерно, что будет теперь всё время равняться только на него, и что даже любит, кажется. Как хореографа, однозначно, Чон-сонсенним становится для него кумиром сразу же, а вот как парня... Юнги пугается таких мыслей. С другой стороны, хореограф и этот парень – один и тот же человек, правда? Так что, влюбившись в танцора, он влюбляется и в человека или?..

***

      Из зала Юнги выходит уставший, как и предполагал, но вот счастливый или несчастный, он, право, не знает. Он подавлен, определённо, раскрошен на части, возможно, но что-то светлое внутри, что хочет тянуться, стараться, становится лучше, быть ближе к нему, оно есть, да.       Это что-то внутри ещё начинает скучать по тренировке, танцам и Чон-сонсенниму сразу же после занятия, это что-то кричит «Мало!», и поэтому когда в раздевалке одногруппники обсуждают нового преподавателя, Юнги на вопрос «А тебе как?» тоже выкрикивает «Мало!», поддавшись этому самому чему-то внутри, впрочем, полностью с ним соглашаясь.       Он переодевается молча, уже при свете, и тут до него доходит. Парень-из-темноты, которому он сказал «Чувак, включил бы свет» – Чон-сонсенним, его новый хореограф, который зашёл в зал как раз перед ним.       Юнги, не удержавшись, даёт себе по лбу.

***

      Все три жалкие дня до следующей тренировки Юнги проводит с телефоном. О Чон-сонсенниме он не знает ничего, тот даже не сказал своего имени, но его образ не отпускает ни на секунду, все семьдесят два часа Юнги думает только о нём и отчаянно роется в интернете, пытаясь найти хоть что-то.       В тот же вечер после первой тренировки Юнги разумно просматривает друзей в социальных сетях директора танцевальной студии, проверяет всех подписчиков, и когда вводит в поисковую строку в списке нужных ему людей, то тяжело вздыхает. Фамилия – это всё, что у него есть, а Чонов на странице как директора Кима, так и самой студии, порядочно. Просмотрев профили первых сорока человек, Юнги, уставший и немножко отчаявшийся, просто листает список Чонов из числа друзей, больше присматриваясь к аватаркам.       Когда среди одноцветных значков мелькает что-то жёлтое, Юнги вздрагивает. Настолько любит жёлтое? Он с надеждой открывает профиль этого Чона и первое время от удивления даже не узнаёт. Потому что да, на фотографиях Чон-сонсенним. Чон Хосок, если быть точнее. Юнги сохраняет страницу в закладках и просматривает все записи до одной. Их немного: репосты танцевальных выступлений и несколько треков, фотографий и того меньше: четыре штуки, но Юнги понимает, что ему необходимо их все сохранить, потому что от них веет таким счастьем, что он не может прекратить смотреть.       Самым ценным на странице оказывается видео, одно-единственное, снятое самим Хосоком. Хосоком. Юнги нравится это имя. Как и всё, что с ним связано. Хотел бы он называть этого парня так. Хосок. Хосок-хён, если быть точнее. Юнги снова пугается своих мыслей.       На видео Хосок ещё с кем-то показывает своё путешествие в Японию. Чон-сонсенним называет второго парня на видео Чим-Чим, но Юнги не уверен, что это его настоящее имя. Они вдвоём танцуют на записи. Устанавливают камеру в разных городах прямо на тротуаре и танцуют без никакой музыки. Юнги ловит себя на мысли, что это завораживает. Запись датируется двумя годами ранее, его нынешний хореограф тогда, на видео, выглядит немного по-другому, совсем как он сам сейчас, как студент, простой и очень жизнерадостный, что вновь и вновь подмечает Юнги.       В одном из городов камера (скорее всего, чей-то телефон) падает, и, пока на заднем плане слышится смех двоих человек (у Чим-Чима он нежный и долгий, у Хосока – несдержанный, громкий и очень долгий, и это заставляет сердце Юнги болезненно сжаться, а губы расползтись в широченной улыбке), камера показывает Юнги светлое небо над Японией и прозрачную крышу какой-то оранжереи с растениями под ней. Следующий кадр показывает их двоих на пляже и только-только встающее солнце. Хосок с головой закутан в полотенце, улыбается, но не издаёт ни звука, пока его друг снимает рассвет. Потом они едят и танцуют, потом танцуют на обратном пути на пароходе, а Юнги видит, что направление танца Чон-сонсеннима два года назад было совсем другим по сравнению с теперешним. Противоположным, Юнги бы даже сказал. Разве можно за два года достигнуть такого? На видео Хосок мягкий и очень гибкий, не такой сосредоточенный, но с таким же чувством кайфа от танца даже без музыки. Его одежда тоже другая, подобная одежде Чим-Чима, по-летнему короткая, но узкая, подчёркивающая тело. И да, Юнги был прав, Хосок-хён очень худой, не просто привлекательно стройный, как его друг, но жилистый и тонкий, при этом сильный невообразимо.       Только вот улыбаться ему или грустить, Юнги пока не понимает. Потому что Чон Хосок офигенен. И потому что, кажется, он любит в нём не только танцора.

***

      За оставшиеся дни Юнги успевает прошерстить весь интернет, но не найти больше ничего, кроме ещё одной фотографии Хосока с волнистыми волосами и фиолетовыми прядями, небывало серьёзного, во всём кожаном и с болью во взгляде. Фотография с какого-то его выступления, в описании к которой сказано, что он студент третьего курса университета искусств на танцевальном факультете, преподаватель (уже тогда! Юнги на этом моменте ахает) танцев для детей в возрасте от трёх до пяти лет (Юнги на этом моменте ахает повторно). Он, само собой, сохраняет фотограграфию, что-то невиданное, потому что Чон-сонсенним в жизни кардинально противоположен этому своему образу на сцене, и больше не находит ничего, сколько бы ни искал.       А на следующей тренировке он старается, вкладывает все силы, для себя, что важнее всего, чтобы самому понять, что что-то может, а потом уже для него, для сонсеннима, чтобы быть ближе к его уровню, чтобы передать ровно всё то же самое, но снова терпит провал ожидаемо.       Самое обидное, что ему не говорят «Юнги, ниже!», «Сильнее, ну, Юнги!», «Не-а, Юнги, неправильно», как говорят другим, но и не хвалят, не говорят, что понравилось, как он сделал, что вот сейчас попал Юнги, его просто как будто не замечают. Юнги сам знает, что не хорош достаточно, но старается всё больше, а взгляд Чон-сонсеннима скользит по нему мельком во время самостоятельного прогона, и Юнги теряется. Что, никакой вообще? Посредственный? Ни хороший, ни плохой? На которого Хосоку плевать? Последнее ударяет чуть больнее, чем хотелось бы, и Юнги осознаёт, что попал окончательно, вместе с тем чувствуя себя глупым ребёнком, который из кожи вон лезет, чтобы взрослый его похвалил и погладил по голове. Обратил хоть какое-то внимание.       В дни между тренировками мысли Юнги по сути тоже заняты танцами. В любое свободное время он оттачивает хореографию (она у Чон-сонсеннима лучшая из всех, что Юнги учил), а перед глазами Хосок. Самый разный Хосок, и сосредоточенный, когда высматривает их ошибки, и в наслаждении, когда танцует с ними вместе, и домашне-уютный, когда сидит с Чим-Чимом на диване перед телевизором, и умирающий от смеха, когда падает в одном из японских городов в танце в лужу. Всякий Хосок.       Юнги решает упростить: соглашается, что чувствует хотя бы симпатию к хореографу. Становится ли проще, вопрос ещё тот. Потому что влюбиться в хореографа, которому до тебя дела нет в жизни (и на тренировках, по ощущениям, тоже), это проблема. Страдать потом по тому, кто официально твой учитель, не друг и не одногруппник даже, тоже проблема. Не хотеть ныть, потому что не любишь это делать, но всё равно ныть, это тоже проблема. И у Юнги проблемы.

***

      — Всё понятно? — со своей невозможной улыбкой спрашивает Чон-сонсенним, поворачиваясь после объяснения очередной связки. Одногруппники неуверенно кивают. — Тогда пробуем! — снова улыбается и утрированно потирает ладошки учитель. У него такая красивая улыбка.       Юнги знает, что сам он далеко не урод, что его улыбка, сахарная, как говорят друзья (Тэхён серьёзно, а Сокджин с подколом), очень тёплая и заразительная. И пусть он не улыбается так часто, как Чон Хосок (читай как почти всегда), всё равно нередко и всегда искренне. Вот только улыбка сонсеннима прекраснее в тысячи раз уже хотя бы потому, что всегда вызывает ответную у Юнги. На тренировках их двое, лыбящихся постоянно.       — Прыжок... — говорит Юнги сквозь шум музыки. — Что с ним?       — Что? — не расслышав, переспрашивает сонсенним.       — Прыжок! — кричит Юнги сквозь музыку. — Я не понял, как делать прыжок!       — Прости, что? — снова переспрашивает хореограф и хмурится.       Юнги начинает смеяться.       — Пры-жок! — улыбаясь во все тридцать два, по слогам произносит Юнги, и тогда до учителя доходит.       —А, — Хосок кивает, — смотри.       И поворачивается к зеркалу, спокойный и серьёзный, поэтапно раскладывая тот самый прыжок. Юнги всё ещё смешно, но почему Чон-сонсенним не улыбнулся в ответ? Почему вообще никак не отреагировал? Ситуация была смешная. Обычно он смеётся над таким. Юнги тяжело вздыхает и берётся повторять движения ещё тщательнее.

***

      — Намджун-щи, можно провести ещё одну тренировку на неделе перед выступлением? — Хосок стоит в жёлтой футболке (сегодня он снова не устоял перед любимым цветом) посреди зала после вечернего занятия.       — Я Намджун, слышишь, мы же говорили, — директор клуба вертит ключи от зала на пальце. — Окей, скажи мне время, я освобожу для вас зал. Ладно, давай, закроешь тут, — и оставляет ключи на стуле.       Хосок улыбнувшись, кивает и благодарит, а потом быстро переодевается и, закрыв зал, выходит на улицу. Он снова улыбается, потому что любит ужасно песню в наушниках, и невольно пританцовывает на ходу.       Есть такая фраза: «Самые грустные на самом деле те, кто самые весёлые». Частично правдивая теория о том, что под маской жизнерадости скрывается боль. У Хосока это никогда не работало. В том плане, что он бывает подавлен, чувствует хандру, но никогда не скрывает это за внешней радостью. Если ему грустно, это видно, и это нормально, потому что все они люди.       Улыбка Хосока всегда искренняя, он сам её не всегда замечает, но вокруг говорят, что она на его лице практически постоянно. Эта улыбка правдивая. Хосок искренен в эмоциях, и никогда не умел их скрывать. Поэтому недавно, когда он почувствовал что-то новое, это стало заметно, даже очевидно. Раньше он не видел в этом проблемы, но сейчас у Хосока с чувствами полнейший прокол.       Его радость – по жизни, она постоянная, потому что он правда часто чувствует себя счастливым. Может быть, дело в избыточном количестве танцев, может, он просто свихнувшийся, но даже на работе Хосок часто смеётся. А с первой тренировкой в этом учебном году что-то идёт не так.       Вначале он не ждёт ничего, только знает, что закончит счастливым, потому что будет заниматься любимым делом, а потом в раздевалке встречает парня. Он почти уверен, что это кто-то из его будущих учеников, но, судя по его тону, тот этого не осознаёт. Хосоку смешно, и он бы обязательно запомнил этого парня, но в раздевалке правда темно, тут он прав. Он машинально улыбается от нелепости ситуации, но ему нравится. В зале Хосок пытается найти того самого парня, но как поймёшь, если все просто сидят и смотрят на тренировку младшей группы. Он сосредотачивается на танцующих и игнорирует всех, кто приходит дальше. Трек правда классный, и Хосок думает держать марку учителя вначале, но, увидев, как пританцовывают все на скамейках, на своём уроке не сдерживается.       Он приходит одним из последних и становится сзади, но Хосок смотрит и понимает: это он. Этот парень с бирюзовыми волосами, нереально бледной кожей и контрастно тёмными глазами отвечает улыбкой на его улыбку, и она, чёрт, такая... Тёплая. Этот парень мог бы подколоть его в раздевалке, точно.       Он всё ещё до конца не уверен, но когда спрашивает имя, а в ответ получает хрипловатое «Мин Юнги», запоминает сразу, сам не зная, для чего. Это он человек-из-темноты, и он всё ещё не догадывается об этом.       Он ещё какое-то время наблюдает за мятноволосым учеником, прежде чем включить трек. Тот не делает ничего особенного, просто даёт пять друзьям, просто пританцовывает (без музыки, отмечает Хосок), но всё тело Хосока от груди до кончиков пальцев заполняется покалывающим теплом. Хосоку нравится, что он чувствует прямо сейчас, вот только улыбнуться не может. Внутренняя радость на его губах ответную реакцию не вызывает от слова совсем. Да, он счастлив сейчас, но это какое-то другое, иррациональное счастье, и он удивляется, пугается даже, а вот эти эмоции уже отражаются на его лице в полной мере.       С музыкой всё становится на свои места. Он выполняет всё тщательно, и улыбается просто от факта того, что танцует. Улыбается почти всё занятие, но когда останавливается взглядом на Мин Юнги, перестаёт. Почему-то снова не может, хотя ему нравится. Раньше он бы обязательно ему улыбнулся, глядя, как внимательно тот на него смотрит и как сосредоточено повторяет, он бы и сейчас улыбнулся, но не получается. Мин Юнги обескураживает. Тем, как смотрит на него, и тем, как чувствует танец независимо от него. И это сбивает с толку, потому что Хосок чувствует себя счастливым, но подавленным этим человеком, удивлённым и как будто не способным к нему примериться.       Он забывает об этом до следующей тренировки, потому что прорабатывает новую хореографию и встречается с друзьями по универу, Чимином и Чонгуком, но на следующем занятии чувствует то же самое снова. Видит его и замирает. Как будто наконец-то нашлось что-то в мире, способное остановить его безудержный смех и постоянную улыбку. Кто-то, точнее, кто заменил все чувства собой, кого лицо Хосока не знает, как выразить. И мысли тоже. Он даже допускает вариант, что влюбился в ученика, потому что больше ничего разумного придумать не может. Это ничего не меняет, и Хосок всё также тормозит при появлении Юнги, запоздало реагирует на его вопросы, а потом, пытаясь понять причину, осознаёт, что просто пялится. Стоит и смотрит на своего ученика, рассматривает каждую эмоцию и впитывает, впитывает. Зачем, сам не понимает, но когда до него доходит смысл вопроса («пры-жок!» говорит по слогам тогда Юнги, улыбаясь, так, чёрт, красиво), он только тупо кивает. Он хочет улыбнуться в ответ, потому что правда смешно. Вот только ему не смешно, он... Зачарован.       Не то чтобы Хосок верил в любовь с первого взгляда. Как можно полюбить человека, которого не знаешь? «А увидев, как он танцует? Разве это не расскажет тебе?» — встревает сразу второй голос в хосоковой голове. Юнги танцует... С первого взгляда, как и все его ученики, как обучающийся. Если присмотреться, заглянуть глубже (это Хосок делает со всеми, но на Юнги просто остолбенело пялится), то Юнги танцует с удовольствием. Это главное. Внутреннее удовольствие – это то, что подтолкнёт его к совершенствованию и не даст скиснуть при неудачах. Это Хосок любит в людях. Ко всему и разница в возрасте у них совсем небольшая – пара лет. Но должно ли это что-то значить? С другой стороны, он же был заинтересован с самого начала, ещё в человеке-из-темноты, так?       Хосок путается ужасно, тормозит и путается снова. Он даже отчаивается немного, когда понимает, что с появлением Юнги стал тормозить не только на тренировках, но и по жизни, с собственными мыслями и чувствами.

***

      С начала тренировок проходит месяца полтора, а Хосок всё так же залипает. В конце сегодняшней он выбегает на улицу едва застегнувшись, наскоро вешает наушники на шею, но не включает. Ему бы проветриться хорошенько, подышать свежим воздухом. Сильный, на удачу, ветер ерошит его тёмные волосы, и он уже почти выходит за территорию студии, как видит его, Мин Юнги. Хосок по обыкновению застывает и таращится во все глаза, ощущая привычное покалывающее тепло в груди. Юнги тащится медленно, понурив голову, тащится в совершенно противоположную Хосока сторону, но его подавленной медлительности Хосоку хватает, чтобы рвануть за ним и коснуться плеча. Если он когда-нибудь перестанет тупить, то видимо, только сейчас, и, очевидно, только если вместе с Юнги.       Тот поворачивается медленно, на лицо абсолютно уставший и разбитый, а при виде Хосока взгляд Юнги становится уязвимым.       — Ты не спешишь? — Хосок в отчаянии ляпает первое, что приходит в голову.       — Что? — брови Юнги нахмуриваются. — А, нет, Хосок-хён, я не... — и осекается, понимая, что сказал, забывшись, расслабившись. Юнги молчит, поступив взгляд, потому что боится даже извиниться.       — Скажи ещё раз, — вырывается у Хосока.       — Что? — повторяет Юнги. Кажется, тормозит теперь вовсе не Хосок.       — Мы не на занятии, Юнги-я, поэтому прошу, называй меня так, — лицо Юнги на этом моменте вытягивается до невозможного. — Я хотел, чтобы ты посмотрел на новую связку, — снова ляпает первое попавшееся Хосок. А потом его осеняет: — но это не главное. Я ужасно голоден. Ты поешь со мной, Юнги-я? — и протягивает тому ладонь.       Юнги напротив не верит в реальность происходящего. Но за протянутую ладонь поспешно хватается.