2:55

      У Чон Хосок-сонсеннима есть забавная особенность: всё, что хоть как-то с ним связано, очень нравится Юнги. Он для этого ничего не делает, Юнги, кажется, не старается тоже, но даже музыка, которую слушает хореограф, становится регулярной у Юнги.       Проверяя обновления в плейлисте хореографа, Юнги решает посмотреть профили его друзей. Вся страница пестрит ему ни разу не известными именами, и Юнги понимает, почему не проверил подписчиков Хосока раньше, — там банально ничего не понятно. Прокрутив имена ещё немного, Юнги собирается вернуться к музыке, но цепляется взглядом за жёлтую аватарку. Снова. Что они все в жёлтом?       На фотографии, присмотревшись, Юнги узнаёт Чим-Чима, парня с видео на странице Хосока. Не то, чтобы этот парень ему был интересен, но ведь друзья могут оставлять воспоминания друг с другом на страницах. Имя Чим-Чима — Пак Чимин, Юнги принимает к сведению.       Друг Хосока оказывается очень активным в интернете. На его странице туча фотографий, в основном с танцевальных мастер-классов, он улыбается буквально на каждой. Пак Чимин симпатичный, светловолосый, раскованный, а ещё много чего рассказывает. В первые же минуты Юнги узнаёт, насколько тот привязан к танцам, — и это еще слабое слово — что Чимин родился и вырос в Сеуле и что успел к двадцати четырём годам потанцевать с огромным количеством людей. Ну и сделать огромное количество фотографий, конечно же.       Сердце Юнги замирает примерно к сотой фотографии. Это постановочное фото команды из чиминова университета, камера снимает сидящих на асфальте студентов, и да, на фотографии Хосок. Юнги приходится через силу вдохнуть. У Хосока андеркат и огненно-рыжие волосы, а ещё он щурится от солнца и выглядит, словно лучший танцор мира. Он улыбается, и Юнги вспоминает, что на фотографии есть и другие люди, нескоро. Рядом с Хосоком сидит Чимин и остальные его одногруппники, и что-то подсказывает Юнги, что это только начало. Чимин — парень активный, его студенческая жизнь бурная, Хосок — его близкий друг, следует морально подготовиться.       Фотографий очень много. А Хосок, как выясняется, приехал из Кванджу, чтобы учиться. Он выглядит очень скромно, его одежда простая, на групповых фотографиях с мастер-классов он стоит в заднем ряду и с краю, но он всегда улыбается. Зажато и скованно, но Юнги может смотреть только на него.       Хосок в университете совсем другой. Красит волосы во всевозможные цвета, экспериментирует с причёсками, но разговаривает по-прежнему неловко. Сейчас сонсенним вырос и характером, и навыками, и поведением. Юнги не ожидает увидеть его таким — маленьким и стеснительным, но самым тёплым и ярким. Юнги долго смотрит в экран и глупо улыбается. Сохраняет все фотографиии, долистывает до конца (получается, что Чимин и Хосок познакомились в университете) и делает один-единственный вывод: Чон Хосок прекрасен любым, и Юнги влюблён во всё в нём. Честно говоря, вывод не самый хороший.       Юнги очень боится, что Чон-сонсенним узнает. Каким-то образом отследит просмотры и вычислит, что кто-то… Сталкерит? Наблюдает? Юнги бы не понравилось на его месте. Он в задумчивости ерошит мятные волосы. С другой стороны, фото в открытом доступе, Чимин наоборот агитирует за активность на своей странице и просит ставить лайки. Юнги не дурак, конечно, он ничего не лайкает, но фотографии с Хосоком посмотрело очень много даже не знакомых Хосоку людей, почему этого не может сделать Юнги, который является его учеником?       К эйфории от тонны найденных фотографий примешивается тяжесть. Что делать теперь с этой радостью и знанием, когда с тем, в кого влюбился ещё сильнее, не сблизиться ни за что?       На подписи к фотографии чуть больше, чем двухлетней, давности чиминово «внезапно #hiphop». А на самой фотографии они с Хосоком держат кубок и диплом победителя. Чимин улыбается, а Хосок кричит. Юнги кричит тоже. То есть эти двое, всё время танцевавшие контемпорари, просто из интереса, для развлечения, выступили с танцем совершенно другого направления и победили? А потом Хосок стал Чон-сонсеннимом, преподавателем хип-хопа? Как тут не кричать? Юнги уходит танцевать: это всегда помогает от чего бы то ни было.

***

      — Здравствуйте? — Юнги спрашивает, заглядывая в зал, потому что не уверен, что кто-то здесь вообще есть, раз он пришёл на полчаса раньше.       — Привет, — Хосок выглядывает с другой стороны двери. — Я вообще переодеваюсь, но ты заходи.       Юнги задыхается.       — Я понял, — он закрывает дверь и садится на скамейку перед залом. «Щас!» Он не собирается заходить, подождать совсем не сложно, такое доверие ему ни к чему.       А потом, после того, когда Хосок выглядывает в коридор в тренировочной одежде, Юнги больше не смотрит в зеркало. Точнее, смотрит, но не на себя. Правильность своих движений не проверяет, соответственно, и Юнги понимает, что так с танцем могут начаться проблемы и придётся переучивать заново, но ещё немного, ещё совсем капельку, он чуть-чуть посмотрит на Чон-сонсеннима, пока тот танцует вместе с группой, а потом будет отрабатывать сам.       Юнги искренне удивляется, как Хосок ещё не заметил, что один из его учеников не смотрит на себя в зеркало, но он просто не может упустить шанс посмотреть ещё раз. Почувствовать, как внутри что-то бурлит и танцует вместе с хореографом. Потому что он для Юнги лучший, и то, как Хосок делает одинаковое для всех, но почему-то лучше всех, Юнги заставляет хотеть двигаться тоже.       Всё, что ощущает Юнги, — в деталях: Чон-сонсенним касается груди раскрытой ладонью с растопыренными пальцами, наклоняет корпус вниз, показывает принцип кача, и он очень красивый в этот момент, потому что это та самая манера, которая нарабатывается временем при кайфе от музыки. Юнги пробирает его отношением, конечно, он чувствует то же самое, но у Чон-сонсеннима эта внимательность, это глубокое погружение в детали постоянное, это то, как он чувствует, это его часть.       Юнги думает, что его хореограф очень смелый, раз так легко показывает себя в танце, позволяет почувствовать то, что чувствует сам. Юнги всё ещё боится себя открывать, и, может быть, поэтому его движения узкие и зажатые, а ещё, может быть, потому, что вместо их корректировки он пялится на хореографа, чтобы пережить его ощущения ещё раз. Юнги очень хочет рассказать Хосоку, какой он классный. Сказать, что он лучший, по крайней мере для него, попросить, чтобы никогда об этом не забывал. Но как же ему будет неловко такое говорить. Для чего Чон-сонсенниму юнгиевы мысли? Какое ему вообще дело до одного из многих его учеников? Но как же ужасно влюблён в него этот самый один из многих, и как же он хочет, чтобы его учитель улыбался дальше и больше, чтобы просто был счастлив. У Юнги, кажется, сердце на тренировках бьётся не от физических нагрузок, а от простого восхищения и желания самого лучшего одному человеку.       Когда Чон-сонсенним танцует, Юнги может смотреть только на него. Позже оказывается, что, когда не танцует, — тоже.       В тот день Юнги задерживается после тренировки, до занятия следующей группы.       Он понимает это именно в тот день. Группа отрабатывает хореографию, Хосок сидит на стуле перед ними и «чистит» номер. Куча способных учеников танцуют обалденную хореографию под классную музыку, а Юнги всё то время, что присутствует на занятии, смотрит на хореографа, который просто сидит на стуле. Просто смотрит номер, склонив голову. А Юнги задыхается, потому что что-то изнутри него подбирается к самому горлу. Само это чувство приятное, но страшно чувствовать такое к человеку, а ещё страшно, что задохнёшься.       — Ой-ой, пло-о-охо, — его голос лучший.       Хосок поднимается, чтобы ещё раз показать полную амплитуду движений. Его движения лучшие. Он одобрительно кивает, когда все повторяют, как надо. Его улыбка лучшая.       Юнги идеализирует? Возможно.       Возможно? Да сто процентов!       В мире есть хореографы куда лучше Хосока и танцоры куда искуссней, Юнги заставляет себя признать это, но этот факт не укладывается в голове. Для Юнги Хосок лучший во всём мире, везде, где только может быть.       А что с этим делать?

***

      — Слушай, а может, ты влюбился просто в этого своего учителя? — спрашивает Тэхён в одну из их общих встреч на троих.       С первого занятия с новым хореографом проходит две недели, Юнги под впечатлением от человека с именем на «х» рассказывает о нём своим друзьям, даже показывает фотографии.       — Да нет, — пожимает плечами Юнги, — я же не хочу его поцеловать или вроде того.       Это ведь просто краш, это несерьёзно. Юнги легко влюбляется, легко в людях разочаровывается, это пройдёт, это очередная симпатия, про которую можно уши прожужжать друзьям.       — Ну и что? — недоумённо поднимает брови Сокджин.

***

      Юнги и сейчас не хочет. Не хочет Хосока целовать или вроде того. Только друзьям перестаёт надоедать рассказами о том, какой его хореограф офигенный. Потому что прошло уже много времени, а краш не проходит. Это не пройдёт. Не скоро. Возможно, никогда. Про такое не хочется трещать весь день напролёт. Да и не получится.       Юнги не хочет его целовать. Не представляет, как у них могло бы быть, не думает, как Хосок мог бы его трогать. Зато он хочет быть рядом, и постоянно. Хочет смотреть, как тот танцует и как улыбается. Скорее всего, хочет станцевать с ним вместе, хоть знает, что будет смотреть только на него.       Когда они идут поесть по хосоковому приглашению, тот не выпускает его руки. Юнги млеет почти по-детски, не хочет ни на что надеяться, но плывёт просто от осознания, что они рядом. Что идут вместе обедать, что держатся за руки. Юнги счастлив настолько, насколько и насторожен, чтобы не забыться, не надумать за Хосока ответных чувств.       Они недолго сидят в кафе, потому что Юнги почти сразу же вскакивает из-за стола, чтобы начать танцевать первое пришедшее в голову. Он счастлив сейчас, просто безмерно счастлив, немного боится переборщить, взволнован от такого неформального Хосока с его самой красивой, делающей немного больно улыбкой.       Юнги танцует сегодня же выученную связку, Хосок поднимается тоже и подходит к нему.       — Ты ещё мало практиковался или не успел запомнить? — улыбается, глядя, как Юнги путает движения. Ничего из этого, он просто счастлив, что Хосок улыбается и танцует вместе с ним.       Кафе очень просторное, из колонок играет музыка, и это всё, что нужно. Они проводят в танце почти всё то время, когда обычно люди пьют напитки и разговаривают. Юнги бы хотел поговорить, но зато в танце не получится выглядеть мало знающим или неловким, потому что он не передаёт мысли. Танец передаёт чувства, по крайней мере, если его не готовить и не ставить под специально заложенную мысль. Юнги танцует эйфорию от нахождения рядом и, пусть ему безмерно страшно, передаёт, что хочет, чтобы Хосок был счастлив.

***

      — Фу, ненавижу, когда тихая музыка, — Хосок морщится, стоя перед зеркалом. — Включите кто-нибудь погромче.       Пока кто-то из группы бежит к колонкам, Хосок растирает воду по полу, чтобы не скользить. Вообще покрытие в зале специально для танцев, но Хосок очень чувствителен в плане скольжения даже на нём, хотя, может, это у него обувь такая. Все три пары.       — Круто, спасибо, ой, блин, кроссовки! — а ещё Чон-сонсенним — ребёнок.       — Что с кроссовками? — интересуется Юнги.       — Жмут, — снова морщится Хосок.       — Давайте босиком, — улыбается Юнги.       — Нет, я не люблю босиком, — вот тут Хосок палится. Показывает, что, несмотря на навыки, он всё ещё ребёнок, упрямый и деловой, который не знает даже, как успокоить расплакавшегося на тренировке ученика младшей группы (Юнги видел, когда задержался, Хосоку тогда нужно было помогать не меньше, чем ученику). — И вообще я и не через такое проходил!       Юнги сдерживается, чтобы не засмеяться, но за ноги упрямого ребёнка бессмысленно беспокоится.       Завораживает, как люди раскрываются в танце. Не только Хосок, но даже о нём Юнги никогда не узнал бы столько, сколько видит в танцевальном зале. Так много показать и рассказать о себе можно, если тесно и долго общаться, но надежды на такие отношения с Чон-сонсеннимом Юнги не тешит. Ему очень повезло совершенно законно узнавать о любимом человеке и его внутреннем мире если не всё, то многое, безнаказанно смотреть и запоминать. Юнги очень счастливый, потому что в его жизни есть Хосок, и не просто есть, а рядом часто, танцует вместе и учит тому, что делает лучше всех по мнению Юнги. Это очень ценно, это самое настоящее счастье, но Юнги почему-то на хореографа смотреть иногда больно.       Хосок для Юнги — то самое, когда хорошо настолько, что плохо, или наоборот, когда очень тяжело, настолько, что в этом обретаешь силу. То самое, когда всё лучше, чем ты мог мечтать, но ты всё равно плачешь, от счастья или от грусти, непонятно, когда грудную клетку сжимает тяжело, и всё, что видишь, — его перед собой, его кайф, его эмоции и его движения, а ты внутри него маленькой точкой теряешься, но ты и не против, ты счастлив, или наоборот, больше всего несчастен, потому что точка не может говорить или танцевать.       Хосок для Юнги — это сложно, но он никогда от этого не откажется.       Сегодня он расскажет ему об этом обязательно, не о себе, а о нём самом, потому что Хосок должен знать.       Из зала после тренировки выбегают очень быстро, никто долго не задерживается от усталости, а Юнги остаётся. Перерыв между занятиями его группы и следующей совсем небольшой, но ему немного надо. Он смотрит на Хосока.       — Что такое? — замечает его хореограф, смотрит вопросительно.       — Вы лучший просто, — Юнги решается. Эта фраза звучит очень бредово, но останавливаться уже нельзя. — Мне неловко, но вы такой классный, просто жесть.       Это всё, на что его хватает, и он чешет в затылке в затруднении.       — Спасибо, — Хосок улыбается, открыто и солнечно, попадая прямо по Юнги, выбивая землю из-под ног, добавляя неловкости. — Ты тоже, — говорит с той самой его улыбкой, которая Юнги сводит с ума, иначе он не может объяснить, почему для него эта улыбка лучшая и почему от неё физически чувствуется тепло.       — До свидания, — быстро тушуется Юнги и выметается из зала, моментально закрывая дверь.       — Пока-пока, спасибо! — улыбается Чон-сонсенним, махая рукой.       Так просто. Для Юнги это не просто комплимент. Это то, в чём он уверен и о чём Хосок должен непременно знать. Хореограф воспринял его слова очень легко, но это и правильно, так? Юнги сложно было признаться, но если это хоть чуть-чуть подняло Хосоку настроение и показало, что всё, что он делает, — здорово, то Юнги счастлив.

***

      — Как это? — спрашивает Хосок, когда видит, что Юнги не столько ест, сколько пританцовывает в такт играющей музыке в кафе.       Юнги не нужно напрягаться, чтобы его понять. Воспринимаемая музыка всегда имела конкретную форму для него, но он никогда не обращал на это внимания. Сейчас, получив конкретный вопрос, он задумывается, сосредотачиваясь, а потом описывает:       — Как проводные наушники внутри. Ну, то есть, — он машет рукой, — они вставлены в уши, но провода идут внутри меня, по горлу там, по груди, и вот тут заканчиваются, — он показывает пальцем на солнечное сплетение.       Хосок кивает и вытягивает лицо.       — Типа провода с внутренней стороны? А что дальше?       — Ну не совсем провода. Они вообще жёлтые и светятся и соединяются в таком тоже светящемся… Месте, — неуверенно продолжает Юнги.       — У меня там вибрирует ещё, — подхватывает Хосок.       — Да, там как будто вакуум, и все вибрации можно почувствовать. Но это быстро рассеивается. — Юнги, помолчав, спрашивает то, что всегда предполагал: — а у Вас… — натыкается на смешливый взгляд Хосока, мотающего головой, — тебя музыка расходится по всему телу?       — Угу, — Хосок кивает. — Схема такая же, только немного шире: музыка поступает не только через уши, а вообще по всей голове, потом сюда доставляется, — с улыбкой показывает на то самое место, о котором только что говорил Юнги, — а потом по всему телу.       — Я был готов к этому, — кивает Юнги, — у меня подобное бывает, только если песня очень заходит, но тогда надо прям прислушаться на очень крутой партии и глаза ещё закрыть.       — И что тогда? — они оба забывают о еде, Хосок подпирает щёку рукой и смотрит немного сбоку.       — Тогда слышно всё не как звуки, а как движения, — подумав, отвечает Юнги.       — Реально! — подскакивает на стуле Хосок. — У меня так же. Музло концентрируется в солнышке и выходит движениями.       — «Солнышко»? Что? — Юнги смеётся.       — Ну солнечное сплетение. Не знаю, в унике так все называли.       Юнги не афиширует, что знает про «уник».       — У меня есть теория, — хлопает в ладоши Юнги, — что тут нужен опыт и много практики. Типа, у нас обоих музыка в груди переходит в движения. Но мне надо постараться, а у тебя само собой, так ещё в руки и ноги поступает.       Они смеются, но Хосок говорит, что он прав.       — Так и работает: с практикой. Но есть ещё одна точка, — он важно поднимает палец, а потом, не сдержавшись, смеётся от собственной важности. — Вот тут, — кладёт ладонь ниже ключиц, посередине груди. — Можно в два места попробовать направлять звуки.       Они замолкают слишком резко, но каждый знает, чем они сейчас заняты. Юнги слушает играющую из колонок музыку, сидя прямо и опустив руки по сторонам, чуть прикрыв глаза.       Звенящий бит спокойной рэп-композиции легко бьёт по груди и вибрирует в солнечном сплетении. Юнги закрывает глаза полностью. Небольшой серебряный шарик скачет внутри него по дуге направо и налево, отскакивая от груди с внутренней стороны, при столкновении издавая тот самый звук из трека. Юнги направляет музыку и в место чуть выше, под ключицами, что указал Хосок, и звук ползёт по телу дальше. На плечах у Юнги серебряные пластинки, и он знает, что нужно сделать, чтобы высечь звук из них. Он двигает плечами, концентрируясь на ударах серебряного шарика в груди, на деле выходит, что двигается в ритм музыки с закрытыми глазами.       — Вау, — восторженно выдаёт Юнги, открывая глаза.       — Да! А дальше? — Хосок восхищён, наверное, этим объясняется его движение вперёд, через стол, так, чтобы почти прислониться лбом ко лбу.       — Дальше не дошло пока что… Но музыка дотекла до плечей и живота, прикинь! — Юнги немного забывается. Грань между учителем и просто Хосоком стирается, потом разобраться в отношениях будет сложно, но сейчас Юнги, кажется, можно всё. — Это работает.       Хосок кивает.       — А чего дальше не пошло? — вскидывает брови Юнги.       — Ну, наши руки длинные, и комбинаций из поворотов и изгибов очень-очень много, чтобы музыка хотя бы просто дошла до рук, её нужно очень много, а чтобы ещё двигать ими — огромное количество, — Хосок разводит руки в стороны.       — То же самое и с ногами, да? Это опора. А чтобы танцевать всем телом, нужно сильно сконцентрироваться и вобрать как можно больше музыки?       — Или наоборот, очень расслабиться, — тонко улыбается Хосок. — В расслабленного человека легче влить что угодно, — разводит руками, — это не прям про тело, мышцы могут быть напряжены, я про то, что загоняться не надо. Без сопротивления в тебе больше музыки.       — Но я более чем расслаблен сейчас, хён, — Юнги решает, что сейчас ему можно правда всё, и позволяет обращению слететь с языка, после чего Хосок зависает ненадолго. — Кхм, — Юнги спешит исправить ситуацию, — но всё равно музыки оказалось недостаточно.       — Это уже от тебя зависит, — Хосок отмирает и делает вид, что не переставал дышать несколько секунд назад. — От мощности вот здесь, — тыкает пальцем в солнечное сплетение Юнги. Видимо, Хосок решил, что сегодня всё можно и ему тоже. — Больше практики, мощнее «солнышко», большая концентрация музыки.       Юнги вздыхает. Его сил хватило на то, чтобы представить движения плеч и увидеть ритм глазами. Хосок буквально на каждой тренировке, когда учит их «колбаситься», чувствует в себе каждую ноту и выпускает музыку в мельчайших деталях, до изгибов бровей.       — Ты очень мощный, хён, — искренне говорит Юнги, тушуясь от того, как звучит его фраза. Но Хосок его понимает.

***

      Хосок чувствует что-то непонятное. Ему непонятно, например, кто такой этот Мин Юнги, какой у него характер в неформальной обстановке, что они собираются делать и, самое главное, что этот парень делает с ним самим. Хосоку интересно, почему он постоянно наблюдает за своим учеником, почему часто засматривается и не может оторваться, почему Юнги влияет на его эмоции и когда это всё началось.       С Юнги приятно находиться, даже при том, что тот на Хосока смотрит пристально. Юнги молчит, как будто тоже что-то пытается понять, но тишина между ними не напрягает.       А когда Юнги начинает танцевать, всё становится просто. Хосок обожает смотреть на людей в танце, потому что это то же самое, что смотреть в людей. Видеть внутренние движения. Что самое классное в танце — тут нельзя ничего скрыть. Невозможно сделать покер-бади, танца просто не будет. Если двигаешься — по-любому делаешь это в какой-то манере, по-своему. Как ни закрывайся, если танцуешь, тебя видно. Можно не показывать определенные чувства, специально выбирая жанр, но бесхарактерно станцевать не получится, даже если стараться. Это одна из самых захватывающих вещей в танцах для Хосока. Тело — изначально набор особенностей, выражающих душу. Никакое движение не будет прочувствовано разными людьми одинаково, даже если на первый взгляд одинаково выглядит. В этом и вся соль: делая движения, люди уже открываются, позволяют себя понять тем, кто смотрит и слышит, и это потрясающее и предостерегающе одновременно.       Чем больше и сложнее эмоции, тем труднее их выразить именно так, как чувствуешь. Поймут, может быть, не все, может, очень немногие, может, не сразу и не всё время, но если танцуешь, то показываешь. В танце Юнги, когда он выходит на середину зала кафе, Хосок видит радость. Она не обычная, и её очень много, Юнги, кажется, хочет показать именно это. Причина этой радости неясна, у Юнги просто не хватает навыков и опыта, чтобы передать остальное, а ещё это чистой воды импровизация, он не думал, как лучшее выразить, что чувствует, но всего этого хватает, чтобы Хосок понял, зарядился и стал танцевать вместе с Юнги.       Танец Хосока посреди зала в кафе куда проще юнгиевого, то, что он передает, аналогично, очень простое:       «Я не знаю причину твоей радости, но я рад, что ты рад, поэтому давай радоваться вместе».       Хосок не думает, впринципе, рядом с Юнги его мысли и так слегка разбегаются, но в сегодняшнем дне есть отличие от предыдущих.       Кажется, на лице Хосока эмоции. Ступор, когда замираешь на тренировках и не понимаешь, почему счастлив, а улыбнуться не можешь, проходит. Как будто лицо Хосока, всегда искренне показывающее, что у него на душе, наконец разобралось с Юнги и смогло выразить эмоции, которые тот вызывает.       Хосоку невдомёк, что новые эмоции — нежность и восхищение, что стоящий со стороны новое выражение его лица мог бы описать как «глаза-сердечки» (Юнги этого по каким-то причинам в упор не видит).       Хосоку невдомёк, что его взгляд на Юнги — нежный-нежный, что это не проходит, что это не получается скрыть, невдомёк, что он не сможет этим управлять. Он не знает, но чувствовать по-другому ни он, ни Юнги уже не смогут.       — Послушай, Юнги, может, мы будем танцевать чаще?